Мы неслись вниз по тропе, словно за нами гнался сам чёрт. Хотя, если честно, тот, кто шёл по пятам, был хуже. Ахмат не просто убивает - он ломает людей так, что им даже смерть потом не в радость.

Надя держалась из последних сил, спотыкалась, хватала ртом воздух, но молчала. В её глазах не было слёз - только упрямое, почти отчаянное желание успеть. Я видел, как волосы прилипли к вискам, как дрожат руки, но она не просила остановиться.

Левее! - рявкнул я, толкнув её в сторону, когда тропа ушла к обрыву.

• Там трещина в скале, спрячемся.

Она кивнула, даже не глядя на меня, и вцепилась в камень, забираясь в узкий пролом. Я зашёл следом, дёрнул её на себя, прижимая к мокрому камню. Сердце колотилось так, что казалось сейчас услышат.

Собаки.

Сначала я услышал, как они прорезали тишину глухим, утробным лаем. Потом - как хрустят ветки под лапами. Эти твари идут по следу, им плевать на дождь, на кровь, на смерть - Не дыши, - шепнул я ей в макушку, чувствуя, как она дрожит. - Просто стой.

Тени мелькнули за узким проёмом. Мужские голоса. Глухие, злые, как скрежет металла по бетону.

- Здесь они. Я чую. - Это был голос Идриса. Сука, он жив. Я был уверен, что пристрелил его год назад.

Тогда ищи, - другой голос, хриплый. - Ахмат сказал: живыми. Но если будут рыпаться...

- Я понял.

Секунда. Другая. И вот уже собака сунула морду в трещину, фыркая, ощерившись. Я выхватил нож и всадил ему в глаз. Писк, визг - и кровь брызнула на камень Там! - рявкнул кто-то, и тут же в щель полетели пули.

Камень звенел, будто по нему били молотком. Осколки сыпались в волосы. Надя вцепилась в мою куртку так, что ногти прорезали кожу.

Бежим! -- я схватил её за руку, выдернул из укрытия и потащил вниз по склону.

Пули визжали над головой. Одна задела камень рядом, крошки впились в лицо. Но останавливаться - • значит сдохнуть.

Мы вылетели на заброшенный тракт, заросший травой по пояс. Я знал, что в километре отсюда старый амбар. Если доберёмся - можно выиграть пару часов.

- Ещё чуть-чуть, - выдохнул я, хотя сам уже чувствовал, как ноги забиваются свинцом.

Она кивнула, не отпуская моей руки.

Где-то справа снова залаяли собаки. Я выругался, сдёрнул её в кусты, и мы буквально скатились в яму, заросшую крапивой.

Чёрт! - она зашипела от ожогов, но я прижал её к земле.

Двое прошли в десяти шагах. Один волок за ошейник новую собаку, вторая шла рядом, рыча.

Нет их тут, - сказал один.Значит, ушли к амбару, - ответил другой. - Там и прижмём.

Я дождался, пока звуки шагов растворились, потом поднялся и потянул её за собой.

Мы добрались до амбара уже в сумерках. Доски на двери прогнили, я выломал их плечом и втолкнул её внутрь. Пахло прелым сеном, мышами и ржавчиной.

Здесь переночуем, - сказал я, запирая дверь изнутри на перекосившийся засов. - Утром пойдём к старой дороге, там я знаю людей.

Она села на охапку сена, подтянула колени и обхватила их руками. Лицо усталое, но глаза всё такие же живые.

- Аслан…. - тихо. - Они не остановятся, да? Я присел рядом, посмотрел ей в глаза и сказал правду:

- Нет.

Внутри что-то сжалось. Не от страха - от злости. Потому что я знал: пока Ахмат дышит, мы будем бегать. А я ненавижу бегать.

- Я убью его, - выдохнул я, больше себе, чем ей. - И тогда всё кончится.

Она не спорила. Просто положила голову мне на плечо.

А я сидел и считал удары её сердца. Каждый - как напоминание, что она жива. И что мне придётся сделать, чтобы так оставалось.

Дождь лупил по крыше, как автоматная очередь, и я знал - долго это укрытие не продержится.

Ветер завывал так, что казалось, он тянет нас за шкирку обратно в лапы отца.

Мы выскочили на улицу, и холод вгрызся в кости. Ночь уже выдохлась, и серое утро медленно проползало над горами. Внизу, где тянулась дорога, мелькнули силуэты. Чужие.

Не успели.

- Быстрее, - рычу я, хватая Надю за руку. Она чуть не оступилась, но я подхватил, прижимая к себе, и мы побежали.

Лес сзади разрывался криками. Далёкими, но всё ближе. Вдохи её сбивались, но она не просила остановиться - - понимала: сейчас остановка равно могила.