Она поняла, что спорить бесполезно. Поднялась. Я поднял люк и выбрался первым, вытянул её за руку. Дождь уже не лил, но воздух был мокрым и липким.

Мы шли по переулкам, пригибаясь, избегая открытых пространств. Старые стены давали иллюзию защиты, но я видел в них одно - мёртвую память, которая никому не поможет.

На площади, где когда-то был рынок, ветер швырял обрывки мешков. Там же, под стеной, валялась ржавая тележка, колёса заросли травой.

И тут - шаги. Тихие, но уверенные.

Я прижал её к стене и поднял руку, заставляя замереть.

Из-за угла вышел парень. Молодой, но уже с той хищной пластикой, что бывает у людей отца.

В руках обрез. Глаза скользнули по площади, задержались на домах. Он прислушался.

Я держал нож. Обрез - громко, нож - тихо. Только он сделает шаг в нашу сторону - брошу.

Но с другой стороны площади появился второй. И третий. Мы в капкане.

Надо уходить, - шепнула она.Не надо, -- отвечаю так же тихо. - Надо ждать.

Тот, что с обрезом, махнул рукой остальным. Они пошли в противоположный переулок.

Я выдохнул.

- Быстро, - говорю. - За мной.

Мы свернули в сторону старой школы. Крыша там провалилась, но подвал цел. Главное - успеть проскочить.

Когда до входа оставалось метров десять, сзади рванул крик:

- Эй! Стоять!

Время разорвалось. Я толкнул её вперёд, мы влетели в школьный двор, через мгновение - в здание. По залу, где когда-то висели портреты, сейчас гулял сквозняк. Я распахнул дверь в спортзал, мы проскочили насквозь и вылетели через задний коридор Крики уже были близко.

Сюда! - показываю на узкий проём между стенами. Мы протиснулись, царапая плечи об камень, и вышли в овраг за зданием Здесь начиналась тропа в ущелье. Внизу шумела река.

Я знал: если дойдём до поворота, нас не догонят.

Мы бежали. Камни катились под ногами, Надя пару раз чуть не упала, но я держал её.

И только когда за спиной остались лишь эхо и шум воды, я позволил себе остановиться.

Мы стояли посреди узкой тропы, оба задыхаясь. Её волосы прилипли к лицу, глаза блестели.

Она всё ещё дрожала, но не от страха - от того, что мы вырвались.

Я смотрел на неё и понимал - это только начало. Отец не оставит. А я не отдам.

- Ещё шаг, и они потеряют нас, - сказал я. - Но дальше будет хуже.

Она кивнула. Ни слова жалобы.

Я сжал её руку, и мы пошли дальше, вглубь ущелья, где нас ждала следующая ловушка.

Ночь в горах не знает пощады.

Она холоднее ножа, тише выстрела и темнее, чем мысли, что роятся у меня в голове.

Мы ушли из села ещё до рассвета, когда над ущельем висела тягучая, тяжёлая тьма, и только редкий вой шакала рвал её на клочья. Надя шла рядом, тихо, но я чувствовал, как дрожит её рука в моей. Думал, это от холода, но, может, и от страха.

Я врал бы, если бы сказал, что сам не чувствую, как в груди скребётся тревога. Но я привык жить с ней - как с застарелой раной, которую не зашьёшь.

- Сюда, - шепчу, толкая её к узкой тропе, что спускается к старому ущелью.

Тропа скользкая от росы, камни под ногами звенят, как бутылки, и я злюсь на каждый звук. У отца длинные руки. Он мог уже поставить заслон внизу. Мог - и наверняка поставил.

Мы выходим к развалинам старой деревни. Когда-то здесь жили люди, но теперь - только ветер и пыль. Каменные дома с осыпавшимися крышами, проваленные окна, чёрные от копоти дверные косяки. Здесь война прошла - или чужая, или та, что мы сами себе устроили.

Что это за место? - шепчет Надя.Мёртвое, - отвечаю. - И если повезёт, оно нас прикроет.

Веду её по узким улочкам, где трава выросла выше колена. Тут даже эхо глухое - как будто сама земля не хочет слышать, что по ней ходят.

Мы почти дошли до крайнего дома, когда я слышу - шаги.

Не шакал, не ветер. Тяжёлые, мужские, осторожные.

- Стой, - рычу, прижимая Надю к стене.

Она замирает, глаза расширяются, но ни звука. Молодец, учится.

Из-за угла выходит тип. Один. В плаще, капюшон натянут, но я уже вижу, как блеснул металл за поясом. Не бандит из села. Один из «дальних» отцовских.

• Привет, брат, - говорю тихо, выходя из тени.