Живот становился тяжелее, и я шептала малышу, что папа вернется, хотя сама перестала в это верить.

На тридцать первый день он вернулся.

Я открыла дверь и не узнала его. Худой, осунувшийся, с глазами, в которых поселилась тьма.

Лицо обветрено, щетина резала, как наждачка. Но он стоял. Живой.

Я бросилась к нему, но он сам поймал меня, прижал, и я услышала, как глухо бьётся его сердце. Долго молчал. Потом поднял на меня взгляд и сказал тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово прожгло воздух:

Он больше никогда нас не найдёт... потому что теперь никто не найдёт его самого.

Я прижала ладони к его лицу, и впервые за весь этот месяц поняла - мы выжили. Но где-то там, в тени, осталась кровь, которой он заплатил за это спокойствие.

КОНЕЦ