И, бережно предложив ей локоть, подвел к шкафу, чтобы там нарядить в приготовленное заранее новое манто, которого она еще не видела. Донни доставило искреннее удовольствие заметить на ее лице восхищение и восторг, когда он достал плечики с этим произведением искусства имени Кристобаля Баленсиаги, потрудившегося создать шедевр из темно-фиолетового, с синими мягкими искрами, бархата, украшенного невероятно пышным и пушистым собольим темно-шоколадным мехом – на идеальной спинке, на широких длинных рукавах, вырезе. Оно и само вполне сошло бы за платье, облегающее по талии и бедрам и ниспадавшее на пол многочисленными складками. Это было произведение искусства, а не одежда – и Шарлиз не стала, к удовольствию Донни, ломаться и пищать «ох-ох, как же я это надену, ведь это невероятно дорого, ах-ах, ну я только пощупаю ткань!» Нет. Она с приятной улыбкой подождала, пока он накрыл ее плечи этим манто, и запахнулась в него, пряча свое милое лицо и гладкую шею в меха и бархат и закрепив на талии потайную застежку – так ловко, словно знала заранее, что она была там.

Донни надел черное кашемировое пальто, отделанное воротником из богатой норки. Он и его спутница выглядели блестяще; оба это понимали, и он вдруг поймал ее на кротком, но любопытном взгляде исподтишка. Она смотрела на него в отражение зеркала, под предлогом, будто поправляла волосы, пока он одевался, – и когда Донни встретился с ней глазами, быстро отвела их в сторону.

Вместе, под руку, они вышли из дома, сошли по ступенькам к черному с тонированными стеклами «Мерседесу», возле которого преспокойно ожидал высокий, крепко сложенный и коротко бритый мужчина с очень яркими светлыми глазами. Он был в костюме-двойке и водительских перчатках. Поздоровавшись с доном и его спутницей, он не остановился ни на ней, ни на нем взглядом более долгим, чем этого требовала вежливость, и, открыв перед ними дверь, хотел придержать, но Донни легонько коснулся его плеча и добродушно сказал сесть за руль: он здесь справится сам. Джонни Роско, кивнув, не стал спорить. Он соображал быстро. Обойдя машину и заняв место на водительском сиденье, он в зеркало заднего вида наблюдал, как Донни ласково усадил свою душеньку, поправив полу ее стелющегося по земле роскошного манто, затем хлопнул дверью, обошел машину и сел рядом. Когда он аккуратно закрыл и свою дверь, откинувшись на спинку кожаного кресла, Джонни завел машину. Двигатель заурчал, «Мерседес» тихо тронулся.

* * *

Почти всю дорогу Шарлиз вежливо молчала, впечатленная грядущей оперой, дорогим подарком и мужчиной, который ее сопровождал. Там, в доме, она как завороженная уставилась с лестницы на Донни Мальяно – такого обворожительного, такого ей приятного, что Шарлиз почти не верила: неужели этот человек сегодня будет на несколько часов принадлежать ей?

О большем она боялась даже думать.

Они ехали в «Мерседесе», объятые спокойной тишиной. Шарлиз изредка поглядывала на водителя и косилась в окно на пролетавший за стеклом вечерний, сверкающий огнями Чикаго, такой же богатый и сказочный, как жемчужные пуговицы на узких рукавах ее платья, сперва сложив обе руки на колени. Затем Шарлиз с радостью позволила Донни аккуратно стиснуть ее ладонь; он в задумчивости перебирал тонкие пальцы, не глядя на Шарлиз, а отвернувшись в окно, так что она только любовалась тяжелой линией его подбородка и краешком мужественного профиля. Ей хотелось бы положить голову ему на плечо, или прильнуть, или прижаться поближе, но она не смела – не зная, что можно с ним делать, а что нет, несмотря на ту близость, которую за несколько дней до этого они пережили вместе.

Спустя почти что час по вечерним пробкам «Мерседес» проскользил к опере, которая представляла собой белокаменное высотное здание в стиле ар-деко в сорок пять этажей со множеством узких окон, выполненное в том же духе, что остальные старые небоскребы; построенное в тысяча девятьсот двадцать девятом году, оно было частью офисного и торгового крыла с пролетами в двадцать два этажа, совмещенных с оперой – затем, чтобы получать больше прибыли. За ним темнела полоса реки Чикаго. Вдоль улицы тянулась галерея, обозначенная рядом длинных колонн. Над каменной аркой, под локтями двух нимф, изваянных из мрамора, улыбались и печалились театральные маски. Украшенные искусными лентами и вензелями из гранита, в незыблемую твердыню плиты, венчавшей вход в это гигантское здание, были впечатаны золоченые буквы: «Лирическая опера Чикаго».

– Ты знаешь, как они построили эту оперу? – тихо спросил Донни, вдруг склонившись щекой к щеке Шарлиз.

Она затрепетала, покачав головой.

Он поднырнул рукой между ней и креслом, стиснул талию, уютно, ласково прижал Шарлиз к себе и продолжил рассказ, пока Джонни Роско преспокойно катил по улице:

– Был такой человек, весьма и весьма богатый, Сэмюэл Инсулл… он работал сначала на Томаса Эдисона. Приехав в Чикаго, он женился на красавице много младше себя. Они оба были поклонниками театра и искусства, и он так сильно ее любил, что пожелал построить для нее самый современный, самый богатый и роскошный оперный зал во всем мире.

Шарлиз легонько сжала плечи. Сердце колотилось под бархатом, как пташка. Она уловила сладостную параллель в этой истории с собой и с ним и, млея от удовольствия просто наслаждаться этим вечером и этим элегантным флиртом, слушала:

– Ходили слухи, что его жене отказали в выступлении в Метрополитен-опере, вот он и порадовал ее, чем умел, – приятная расторопность для возлюбленного, правда же? Так или иначе, теперь это самая большая опера во всех Штатах. Ты в театре прежде бывала?

– Нет.