– Ничего, ничего, – посмеялся он, нежно стиснув свою голубку. – Тебе очень понравится. Зрелище неописуемое.

Он даже приободрился, хотя ехать не хотел и оперу действительно не любил. Но, когда Роско остановился у входа и открыл дверь, Донни бодро вышел и помог выйти Шарлиз, подав ей руку. Так оба направились к входу, к тяжелым огромным дверям, за которыми чернильную мглу чикагского вечера уже разгонял золотистый свет огромных хрустальных люстр в холле.

Двое швейцаров в красных ливреях с почтением отворили эти двери, и Шарлиз, впившись пальцами в литое предплечье Донни, с волнением вошла в здание оперы, потонув в ослепительном блеске ламп в богатых люстрах, и мраморных полов, и массивных колонн, и золоченых украшений на стенах, и стоек красного дерева, возле которых стояли нарядные, облаченные в красивые строгие костюмы билетеры. Вокруг были люди, исключительно разодетые по случаю премьеры. Многие принесли с собой корзины с цветами. Букеты красных и белых роз, перевитые лентами и украшенные фальшивыми бриллиантами, предлагалось приобрести в элегантных цветочных лавках прямо там, на первом этаже.

Донни и Шарлиз вплыли в холл – и чье-то внимание в нем переключилось на них. Некоторые присутствующие знали, кто он такой, некоторые любовались или завистливо поглядывали на его спутницу, за которой тянулся недлинный бархатный шлейф. Шарлиз была мила, но не улыбчива: она держалась спокойно и ровно, под стать своему партнеру, и немного пряталась в тени его могучей фигуры, глядя по сторонам, но не на бесчисленные лица, окруженные сиянием украшений или улыбок, а вскользь, мимо них. Их шепотки ее тоже не трогали. Донни поразила такая стойкость характера, достойная уважения.

Ему учтиво протянули глянцевую книжечку: это была программка. Пройдя к дверям просторного, убранного в тот же величественный мрамор, дубовые панели и зеркала гардероба, Донни снял пальто и помог снять манто Шарлиз. Забрав номерки и два театральных бинокля на деревянных гладких ручках – как лорнеты на старинный манер, – Донни повел Шарлиз обратно в холл, где она смогла блеснуть уже не богатейшим манто, а дорогим платьем из последней коллекции. Дамы, сидевшие на разнообразных диетах и предпочитавшие по новой моде худощавые силуэты, конечно, мигом оценили ее фигуру как грузную, особенно сзади, но многие мужчины с ними не согласились бы, с особенным вниманием разглядывая спину с яркими и глубокими ямочками Венеры, обтянутую шелком так, словно девушка шла едва не голой. Она легко поднималась по высоким мраморным ступенькам, устремленным ввысь, и держалась за Донни. Пока что оба молчали. Он погрузился в мысли перед встречей с братьями Айела, она была слишком впечатлена театром и обстановкой. Исподтишка глядя на мужчин и женщин возле себя, Шарлиз полнилась глубокой гордостью: ее мужчина среди прочих выглядел очень солидно, очень внушительно, и она не раз замечала на нем любопытные взгляды женщин, которым сама Шарлиз этим вечером только мешала. Тем не менее, ослепленная огромной приязнью к дону, которого она так стремилась обласкать своим теплом и вниманием, Шарлиз, невольно льнувшая к нему, не понимала, что уколы ревности, приятно будоражившие ее сердце, были бесполезны: в большинстве своем некоторые женские взоры падали на дорогие часы и запонки Донни, на бриллианты и сапфиры на ее руках и в ее ушах, на ее оригинальное платье и его богатый костюм, на холеность и ухоженность мужчины, который мог бы тоже так облагодетельствовать любую из них, если бы только захотел.

Разница между ними и Шарлиз заключалась в том, что она, изнывающая от странного желания оказаться в руках этого человека, предпочла бы увидеть его без одежды, в то время как прочие женщины хотели бы со вкусом и удовольствием одеться за его счет.

Наконец они прошли сквозь анфиладу залов и зальчиков, которые были украшены разнообразными статуями и картинами. Поздоровавшись пару раз с какими-то знакомыми, Донни привел Шарлиз к выходу в зал и усмехнулся, когда она оторопела, стоя в дверях.

– Проходи, – шепнул он и ласково подтолкнул ее, коснувшись бедра.