– Ты сам себя стыдишь, – возразил Донни. – Никогда не поступай так, как поступил сегодня. Включай же голову, ну! Не показывай никому, что у тебя на душе; не давай чужим людям повода увидеть между нами распри. Ты меня удивляешь. Всегда был таким собранным, таким разумным, но как-то расслабился и поглупел в последнее время. Допустим, я тебе спускаю это поведение с рук, но кто-то не спустит, Коди, когда ты вот так презрительно хмыкнешь посреди чужого разговора.

– И что случится? – ухмыльнулся Коди.

– В моей молодости убивали за меньшее. Поверь, сынок, все ненужные проблемы, все случайные конфликты, войны, калечения и убийства начинаются с невинного тычка, смешка, пары неуместных шуток, в основе которых лежит неуважение к другим, – дон недобро покачал головой. – Я, как твой отец, тебе это великодушно прощаю. Я понимаю твои чувства. Тебе уже тридцать: ты хочешь быть кем-то бо́льшим, чем капо не при деле.

Кодиак отвернулся: отец жалил в сердце, лез под кожу. Старый дьявол. Он знал все его слабые места и знал, как ему противно было сидеть без фактической работы, потому что папаша ни с кем не заводил ссор, все делал тихо и пристойно, а ему поручал так, мелочовку, как какому-то вшивому солдату.

– Я тебя не могу проучить, потому что люблю, – мягче сказал Донни и развел руками. – Но когда придет мое время и это кресло вместо меня займет другой человек, я надеюсь, что ты будешь достаточно умен, чтобы семья тебя не лишилась, а ты не лишился ее, понимаешь?

Коди сжал челюсти. В глазах его появился серебристый обиженный блеск: как это, другой человек – это он о ком? Едва сдержавшийся, чтобы не наговорить глупостей и не заявить, что сам претендует на его место, Коди все же в глубине души лелеял надежду на то, что отец сам уступит ему главенство и вскоре отойдет от дел. Хотя по меркам боссов мафии он был пускай зрелый, но все еще молодой мужчина, полный сил и деятельной энергии, однако Коди полагал, что дорога была за такими, как он, и за другой тактикой ведения дел. Ему претила та размеренная четкость, сравнимая только с отстукиванием стрелки метронома. Ему надоело со всеми цацкаться. Он устал смотреть на рожи китайцев, евреев, ирландцев, англичан. Он бы вычистил эту шваль из Чикаго, он бы повывел и вымел их отсюда и все пригреб бы к рукам Пешекане. Так правильно, так справедливо – с чего бы это с ними делиться?

Донни помолчал. Он ждал, что Коди скажет в свое оправдание, но тот с детства был букой, если дело касалось ругани: никогда не извинится, никогда не склонит головы. Хорошо же. Донни не уважал упрямцев – не от большого ума, полагал он, такие люди бычились и настаивали на своем, даже если это вело их в пропасть, однако Коди был его сыном, родной кровью, и Донни любил его, сильно любил – как всякое свое чадо, плохое или хорошее. Видит Бог, так было правильно.

– Ладно, – лениво сказал Донни и поморщился. – Свободен, делай свою работу. Поезжай, не откладывая, в Голден-Гетто. Надо поглядеть, как там работает тотализатор. Поговори с Цви Отто: мы с ним созванивались только на прошлой неделе, вроде бы все уладили с тех пор, как его парни начали брать с процента надбавку. Они все поняли после того, как Цви с ними поговорил. Поэтому, предупреждаю, не распускай руки и никого не трогай без моего приказа, слышишь?

Коди развернулся и направился к двери.

– Кодиак, ответь сначала, – резче сказал отец и опустил подбородок, исподлобья и в упор глядя на сына.

По спине Витале, неслышной, почти невидимой фигурой наблюдавшего за тем, как старший Мальяно учит и распекает младшего, пробежала дрожь, сравнимая с восхищенным трепетом. Своего дона он искренно почитал и любил наблюдать за ним в те мгновения, когда он умел закогтить противника и надавить на него.

Хотя Кодиак был зол, и он был человек очень сильной воли, но обернулся и как-то поблек, съежился. Пускай он был внушительного роста, но стал словно бы меньше под пронзительным отцовским взглядом. Он понял, что сейчас не лучшее время выступать, и недовольно процедил:

– Все понял.

Донни ответил не сразу. Он еще поглядел на сына, наблюдавшего за тем, как отец подобрался в своем кресле, и как свет и тени от окна ложатся на его правильной формы выпуклый, удлиненный череп и височные впадины, посеребренные сединой.

– И перестань шляться по женщинам так беспутно, – проговорил он очень холодно. – Ты что, хочешь, чтобы Поли отрезал тебе все, что ниже пояса, если обнаружит, как ты вешаешься на любую девку? Включи уже наконец голову, ту, что на плечах, Коди. И возьми себя в руки.

Он махнул рукой, небрежно и быстро, словно велел сыну катиться с глаз. Бледный и злой, Кодиак вышел, но дверью не хлопнул, ничего такого не сделал – хотя Витале подозревал, что любого другого человека, посмевшего с ним так говорить, он бы просто разорвал на куски.

«Сейчас пойдет отыгрываться на ком-то», – машинально подумал он и черканул что-то в своих записях.

Донни Мальяно вздохнул и снова откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Голову пронзила острая боль, по ощущению похожая на стальную иглу, вынутую из кубика льда. Витале заметил это и беспокойно поглядел на босса.

– Ничего, – откликнулся Донни, словно даже так уловил его взгляд. – Это пройдет. Вот скажи лучше, что мне с ним делать?