Донни видел на своем веку много красивых женщин, и всеми этими женщинами, во всяком случае, теми, на кого он указывал, ему довелось обладать. Тем не менее вопреки стереотипу о людях, наделенных властью, он был человеком избирательным. Порой избранница его могла не отличаться какой-то явной привлекательностью или не была женщиной той самой модельной внешности, за которой так гнались мужчины – и его знакомые, и его партнеры, и его враги, и его сыновья. Но Донни всегда выбирал женщин необыкновенных и прелестных, таких, чтобы, кроме смазливого личика и соблазнительного тела, в них было что-то особенное: манящий ли взгляд, или изгиб губ, которые хотелось бы накрыть своими, или восхитительные руки, от одного прикосновения которых все мужское проливалось через край… их голос, или их волосы, блистающие золотом или темнеющие грозовым облаком, или веснушки на плечах – что угодно, что угодно, но это были женщины в своем роде похожие на коллекционные образцы для самых взыскательных собирателей редкостей, не говоря об их характерах, о том содержании, которое наполняло их замечательную форму, точно жидкое золото – раму. Однако именно теперь Донни оказался тем самым коллекционером, который, взяв кое-какую диковинку полюбоваться, обнаружил, что обзавелся подлинным сокровищем.

Будь на его месте кто-то другой, и он бы, возбужденный искренним и сильным чувством к появившейся на ступеньках красавице, отставил бы стопку, встал, подошел к лестнице, подал руку, чтоб эта женщина сошла к нему во всем блеске и великолепии. Но Донни держался удивительно спокойно, хотя взгляд его обласкал Шарлиз с первого же мгновения.

«Она же моя, – подумал он, в тот миг не колеблясь ни в чем, – она должна быть моя, а я должен быть ее».

Если прежде он присматривался, то теперь не сомневался. Момент истины для него наступил сейчас, когда он глядел на нее, в обрамлении шелка, такого голубого, что он казался едва не белым. Созданное по последней изысканной моде платье вылепило из стройного силуэта почти фарфоровую фигурку: массивная верхняя часть, богато украшенная сборками, делала талию тоньше, грудь в глубоком вырезе – тяжелее. Платье, как вторая кожа, облепляло широкие бедра и немного выпуклый женственный живот, от вида которого Донни Мальяно вспыхнул, впервые нестерпимо желая наполнить его собой. Бывали в его жизни женщины, носившие бриллианты с достоинством и выглядевшие в них безупречно: на Шарлиз странным образом эти дьявольски дорогие камни горели холодными искрами – но выглядели блекло, лишь оттеняя ее несовременную «некрасивую красоту». Она была что дикая птица, влетевшая в окно его дома.

Донни немного побледнел, поднялся.

Он ощутил себя настолько неповоротливым, грузным и неловким, что сперва ему показалось безумием подойти к Шарлиз и взять ее за руку или локоть: вдруг сломает, вдруг испортит ее, вдруг она потеряется рядом с ним? Вдруг пропадет эта сверкающая птица, если он позволит себе немного больше, чем разрешил до этой минуты? В нем давно не пробуждались такие мысли. Это он чувствовал только к одной женщине много, много лет назад и боялся испытать снова то же самое, потому что однажды едва не погиб, когда утратил ее, свою Дору. Он буравил Шарлиз пристальным взглядом, вдруг чувствуя себя снова как в свой двадцать один год, пускай не телом, но душой – и ему показалось, даже воздух кругом стал пахнуть как тогда, и взгляд его обрел совершенно иную остроту. Вечер этот перестал быть тошным. На мгновение он даже забыл о братьях Айела и о том, куда и зачем едет.

Она с едва заметной улыбкой в уголках губ спустилась сама, придерживаясь за перила рукой, на которой сверкал чистейший прозрачный бриллиант в обрамлении белого золота. Под пеленой темных распущенных волос, заплетенных в простую косу и подвязанных бархатной темно-синей лентой, поблескивали сапфировые серьги. Шарлиз, едва слышно постукивая каблучками изящных туфель в тон платью, молча пошла к Донни. Так уж вышло, что они направились навстречу друг другу.

Она совсем не знала, что он ей скажет, и волновалась – стараясь выглядеть вежливо и прилично, не более, – но зарумянилась, когда он положил ладонь ей на шею, коснувшись большим пальцем подбородка и очертив его мягким жестом, а потом тихо сказал:

– Ты очень хороша, очень. Очень.