Шарлиз ощутила, как тело рядом с ней – его тело – налилось свинцовой тяжестью и как он похолодел и отстранился от всего и ото всех, даже от нее. Она не знала, что думать, и не понимала, что у Мальяно были веские причины злиться. Айела хотел просто достать его, взбесить. Что ж, этого не выйдет.

По счастью, прозвенели три звонка. Все это короткое время между ними Конор начал рассказывать своей пассии, беленькой, как полярная лисичка, Кристалл, о чем будет опера. Та посмеивалась, толком его не слушая. Она не смотрела по сторонам и в ложе скучала, словно бы находилась здесь совсем не впервой. Шарлиз стало не по себе. Она бросила быстрый взгляд на Кэндис и вздрогнула, потому что заметила ее ответный взгляд уже на себе.

Поспешно отвернувшись к сцене, Шарлиз с облегчением увидела, как под куполом огромного потолка гаснет величественная, усыпанная хрусталем и золотом люстра. Донни немного выдохнул. По крайней мере, в ближайших полтора часа он будет избавлен от едких комментариев Джо. Потом, конечно, им придется поговорить. Разговор будет коротким, решительным, и оба наконец поймут, сторгуются они или Донни придется взяться за чистку Пилсена. Он знал, что Джо, конечно, думает о нем в таком же ключе, – но Донни был реалистом, и он также знал, что даже бешеные ирландцы в таком малочисленном составе просто не выстоят против хорошо организованной семьи Пешекане. Только бы вот Поли узнал у того дружка из Нью-Йорка, кто все-таки стоит за Джо… или он здесь потому, что из Большого Яблока его выгнали и он просто стрелкует в Чикаго?

Началась опера. Богато расшитые сценами из разных постановок кулисы разошлись в стороны, поднялись, пришли в движение – и Шарлиз увидела сцену, украшенную античными декорациями: колоннами, капителями могучих храмов, мраморными статуями и фонтанами. Пели на итальянском, которого никто из собравшихся в ложе, кроме Донни, не знал, но он, со своим-то попорченным настроением, уязвленный тем, что Джо так бессовестно ткнул в его возраст через Шарлиз, пропускал множество слов. Хотя он и повторял себе свой же принцип – вести себя ровно, бизнес есть бизнес, – но сейчас это не срабатывало. Возможно, сказалась усталость прошлых дней, возможно, сегодняшняя ссора с Коди… однако в нем было много кипучей энергии, и он страстно хотел задеть Джо, чтобы тот ощутил себя так же неприятно. Донни, правда, был благоразумен и понимал, какое это мальчишество, а также придерживался личного правила: как бы его ни пытались вывести из себя, он не поддавался.

Повозившись в кресле, Шарлиз, беспокойно поглядывая со сцены в темноту, на профиль Донни возле себя, неловко прижалась к подлокотнику боком. Некоторое время они сидели порознь, разделенные не только креслами, но и нежеланием как-то взаимодействовать друг с другом. Для Шарлиз это было мучением. Закусив губу, она поерзала вновь… и вдруг вспомнила «Фауста» и колледж.

Склонив голову ближе к Мальяно, она шепнула так тихо, что он должен был приблизиться к ней, чтобы расслышать:

– О чем они поют?

Хор на сцене скорбно собрался вокруг гробницы, к которой в печали припал безутешный Орфей. Донни помолчал, колеблясь между тем, чтобы сохранить маску строгости – и поддаться Шарлиз. Хор тем временем уступил Орфею, и тот запел с неизбывной болью в голосе. Усмехнувшись, Донни склонился к Шарлиз. Она с готовностью слушать, словно из-за необходимости, вежливо прильнула к его щеке, замирая оттого, что он шепчет ей в ухо, касаясь его губами:

Где ты, любовь моя?

Весь день я тебя зову,

Жду твою нежную тень!

Когда же свет гаснет,

Мрак ночи, на землю упавший,

Слышит мой крик безнадежный.

Шарлиз с грустью взглянула на фигуру певца, тщетно взывавшего к возлюбленной, заточенной в гробнице, в своем каменном вечном плену. Донни медленно скользнул рукой ей на спинку кресла, затем коснулся плеча. Шарлиз застыла.

«Эвридика! Эвридика»! – говорил он, донося до нее слова, пропетые на итальянском.

Везде я слышу имя твое:

В чаще, на утесах и холмах,

Средь куп священных и трав безграничных

Я вырезал слова:

«Тебя уж нет, а я покамест жив!»

Верните жизнь ей, боги,

А если нет – смерть мне подарите.

Последнее он закончил с холодной сухостью, однако взгляд его, устремившийся на сцену, был странно печален. Шарлиз не понимала, отчего это.

Действие за действием текли минуты. Больше Донни ничего не говорил. Он сидел несколько отстраненным, вновь выпрямившись, и с молчаливой холодностью слушал оперу, напряженно думая только о том моменте, когда на половину часа в ложе зажжется свет. Когда такой момент настал, а в зале отгремели аплодисменты, которые горячо поддержала Шарлиз, но не кокетки братьев Айела, загорелись массивные люстры, и Донни, с ласковостью обернувшись к своей спутнице, сжал ее руку.

– Не желаешь, пока есть время, сходить в уборную? – прямо спросил он. – А я пока спрошу, чтобы принесли что-нибудь выпить.

– Это было бы очень хорошо, – одобрительно сказала Шарлиз, поняв, что он просто попросил ее под благовидным предлогом удалиться.