Анжело подавил улыбку, наблюдая за братом и сидя на другом конце дивана неподалеку от Витале. Исподтишка взглянув на Коди, он заметил у него на лице выражение мелькнувшей ярости и подумал, как ловко отец умерил в нем этот дерзкий пыл и не уронил себя в глазах остальных. Черт подери, дерзить ему было форменным репутационным самоубийством! То, как у него подвешен язык, и то, каким образом он мыслил, не оставляло никому из его возможных конкурентов шанса. Анжело понимал, что сам он в будущем никогда не станет доном вместо отца: не из того теста он был сделан. Он исполнителен и по-собачьи предан отцу и семье, он делал все, что прикажут, и так хорошо, как мог, однако он мягок, порой даже слишком, и старался все же не преступать черту закона так часто и безрассудно, как преступал ее Коди. Порой отцу даже приходилось напоминать Коди о том, что тот жил в обществе, ограниченном этими самыми законами, – и Коди это не слишком нравилось. В Анжело же, чтобы стать доном, не хватало пороха, однако, если в нем этого недоставало, в другом месте было с избытком. Коди был оружейной комнатой, к которой стоит поднести зажженный фитиль – и все рванет на воздух. Его подводили импульсивность и резкость. Он был жесток, яростен, и часто ярость эта затмевала разум. Хотя он оказался совершенно блестящим капореджиме, и Поли Лучетти его очень хвалил и уважал, но никто не хотел бы себе такого дона, как Кодиак: знали, что он утопит их в крови. Крови эти люди не желали, проливая ее только в крайней необходимости. Основной целью их в последние годы и всегда было обогащение, власть и возможность пользоваться исключительными благами и нюансами в обществе и законах, которые позволяли бы им жить еще лучше и покойнее прежнего.

– Ладно, – сказал Донни, пожав плечами, – давай подключай этого Роско. Я его прежде в деле не видел, так что полагаюсь на вас. И освободи Фредо, дай ему выходной. Пусть побудет с семьей, в конце концов. Как там Эмма?

Эмма была родной младшей сестрой Фредо. Витале в который раз поразился тому, что Донни помнит такие вещи, и пробубнил, что-то помечая в записях:

– Как человек с недавно обнаруженной опухолью мозга – вроде бы в порядке, но не совсем.

Донни сощурился и задумчиво посмотрел в пустоту. Его зеленые глаза казались теперь заволокшимися тьмой. Он сказал:

– Спроси у Фредо, не нужно ли чего: место в клинике, доктора, деньги.

– Босс, – мягко сказал Витале. – Уже все на мази, не переживайте: я над этим работаю.

Анжело сочувственно подумал о Фредо, который был водителем у отца еще с сопливого пацанства. Коди, безразличный к этому вопросу, допил виски. Фрэнк слабо улыбнулся.

Проблема и достоинство Донни Мальяно были как раз в том, что он переживал.

Они обсудили еще кое-какие вопросы и порешали, что Поли пока не стоит подключать к делу братьев Айела: в конце концов, с ними уже работает Фрэнк, бросать два капо на одних только ирландцев – это уже как-то чересчур. Потом поговорили про сбыт нелегальных товаров в китайском квартале. Донни дал Анжело наставления, чтобы тот получше занялся «Вест Лупом», и подумал, не стоит ли расширить ресторан и открыть второй филиал. Наконец, устало поглядев на напольные часы в обрамлении книжных шкафов, заполненных кожаными папками и томами в дорогих футлярах, дон велел расходиться. Каждый знал, что должен делать: все поспешили по своим задачам. В кабинете остались только Донни и Витале: он никогда не уходил, пока босс не даст отдельного разрешения. Когда Коди потянулся к выходу, дон окликнул его:

– Задержись на минутку.

Анжело усмехнулся и хлопнул брата по плечу, покинув кабинет. Был уже четвертый час, стрелки остановились на половине. Задумавшись, почему Коди так трудно держать язык за зубами, он вышел на террасу, чтобы наконец-то покурить.

Донни Мальяно, небрежно сложив локти на ручки кресла, в полной задумчивости взглянул на сына. Тот, скрестив на груди руки, стоял перед ним, с вызовом глядя в ответ. Он ждал, что отец что-нибудь скажет – и тот холодно сказал:

– Что с тобой?

Коди не мог ответить. Поджав губы, он окидывал отцовскую рослую, плечистую фигуру – такого же сложения, как собственная, но куда более матерую. Человек, сидевший перед ним, был воплощением власти, живым символом дела всей семьи Мальяно; все в нем, от манеры держаться до способа мыслить и излагать свою позицию, было преисполнено тихого, покойного величия, однако Коди знал, каким напускным было это ощущение. Внутри отца, чувствовал он, бушуют грозы похлеще чужих бурь: он способен на спонтанные и опасные поступки, не зря в Нью-Йорке чикагского Пешекане старались до сих пор не злить и не трогать.

– Все в порядке, – грубовато ответил Коди, даже не стараясь скрыть раздраженный тон.

– Никакой это не порядок, – возразил Донни и вскинул брови. – Ты меня удивляешь, Кодиак. Опоздал, заявился посреди встречи, где-то пропадаешь, потом эта выходка… что с тобой, спрашиваю еще раз?

– Ты будешь отчитывать меня, как мальчишку? – резко спросил Коди, метнув полный злости взгляд на Витале. – Перед своим консильере?

– Хочешь, чтоб он вышел? Он не выйдет, он все равно что моя тень, – спокойно ответил Донни, в задумчивости оглядев сына с ног до головы. – У меня от него нет тайн, и вдобавок ты заслужил, чтобы тебя отчитали. Я из уважения к тебе не сделал это при остальных, скажи спасибо.

– Спасибо, – огрызнулся Кодиак. – Так ты решил меня задеть и пристыдить?