– Нет, – спохватилась она и покачала головой, улыбнувшись ему. – Нет-нет, вовсе нет. Я даже рада. У меня немного болит голова, мм, может быть, от впечатлений или от шампанского.

– Там было душно, – с сытой ленцой сказал Донни. Несмотря на то что Джо так и не вернулся в зал, несмотря на то что они явно повздорили, он был чем-то явно доволен и выглядел победителем – настороженным, но победителем. И прибавил: – Не хочешь немного пройтись?

– Пройтись?

– Прогуляться здесь, – Донни повел глазами вбок. – Может, перекусить.

– Почему нет? – Она взяла Донни под руку и прижалась всем телом к его боку, легонько подрагивая то ли от волнения, то ли правда от холода.

Роско ждал их неподалеку на машине. Донни взглянул на него и коротким жестом дал соответствующие указания. К счастью, Роско был совсем не дурак и все быстро понял, сев в «Мерседес» и медленно покатив к концу улицы. Донни в пальто нараспашку повел Шарлиз под освещенной лампами галереей, обрамленной массивными колоннами, и неторопливо начал рассказывать что-то про младших сыновей: она плохо вслушивалась, в голове все кружились произошедшие события, яркие, как вспышки. Под ложечкой засосало. Она чувствовала необъяснимый страх и беспокоилась за то, что все же взяла эту карточку – ну почему, почему не выбросила ее прочь? Вдруг Донни остановился, смолк и, пристально и долго поглядев на Шарлиз сверху вниз, задумчиво спросил:

– О чем ты думаешь, mia cara?

Взгляд ее был сверкающим, под стать сапфирам в ушах. В темных глазах было много оленьей, влажной, мягкой красоты. От холода она разрумянилась, щеки и переносицы премило зарозовели, грудь в вырезе покрылась мурашками. С теплом и заботой Донни Мальяно запахнул ее в мех, зашелестел бархатом, поправил манто на ее плечах и, притянув к себе, поцеловал в губы.

Взявшись за отвороты его пальто, она скользнула руками под пальто, к теплому телу, и огладила плотные бока, чувствуя их трепет под своими пальцами. Шарлиз не знала, что будет дальше: сегодня ее предупредили, что с ним лучше не связываться, – но она не доверяла этим людям, а ему, кажется, начинала доверять. Он единственный хорошо и человечно относился к ней за несколько лет ее не самой счастливой жизни. Он ей нравился, он ее влек. В нем не было ни похоти, ни грязи, которых она так боялась; но было что-то настоящее – что она боялась утратить, потеряв его. Слившись в поцелуе такой силы, что расцепить их сейчас было бы невозможно, он и она впервые, не сговариваясь, по-настоящему вздохнули только что полной грудью и, наконец отстранившись, снова пошли вперед как ни в чем не бывало. Донни растер ладонью ее плечо и, повеселев, спросил:

– Ты любишь кебабы?

– Что? – удивилась Шарлиз и рассмеялась.

Он рассмеялся тоже и повторил:

– Кебаб. Пробовала кебаб?

– Нет.

– О, ну конечно, – закивал он и усмехнулся. – Конечно.

– А что это такое?

Донни задумался, увлек Шарлиз вдоль оперы на угол здания, затем свернул на другую улицу и пошел по ней.

– Ну, по-вашему это шаурма наверное. Только, итальянская.

Они быстро добрались до маленькой круглосуточной закусочной, где за чисто выскобленным деревянным столом сидел очень сонный молодой пекарь. Когда над головой у посетителей звякнул колокольчик, он встрепенулся и вскочил.

При виде мистера Мальяно с его лица пропала всякая сонливость.

– Don Magliano, – проговорил он крайне вежливо. Шарлиз удивилась этому тону, словно пекарь обращался не к обычному гостю. – Signore! È un grande onore per me incontrarvi qui. Quali destini?[3]

– Fermare, fermare, Fabrizio[4], – улыбнулся польщенный дон и подошел к столу, поглядел на печь. – Сейчас ты же работаешь?

– Можете не спрашивать, синьор Мальяно, – почтительно ответил тот и едва заметно склонил голову. – Для вас мое заведение всегда открыто. Чего пожелаете?

– Конечно, твой знаменитый кебаб! Говорил и говорю, ты готовишь их лучше всего. Шарлиз, – обратился он к девушке. Пекарь по имени Фабрицио, молодой, худощавый, с гладкими черными волосами, забранными назад и уже там завившимися в колечки, со всей учтивостью замер. – Как находишь хлеб у нас дома? Это Фабрицио любезно печет его каждое утро.

– Правда? – ужасно удивилась Шарлиз. – О, у вас очень хороший хлеб!

– Полноте, полноте, – смутился тот и, скромно улыбаясь, принялся за работу.

– Нет-нет, взаправду вкусный! И чесночные булочки тоже. А мы можем что-нибудь выпить? – Она посмотрела на Донни. – Какой-нибудь воды?

– Есть чедрата[5], господин Мальяно, – отозвался Фабрицио.

– Отлично. – Донни подвел девушку к столику подальше от окна и отодвинул стул.

Она не стала снимать манто: слишком озябла на улице, хотя сознаваться в этом ей не хотелось.

Расторопный Фабрицио принес им стеклянную запотевшую бутылку лимонада с наклейкой, на которой были нарисованы спелые лимоны, одетые в зелень.