Будь он моложе или будь он похож на своего сына или этого Джо, он, наверное, порвал бы ее платье, рассыпав жемчужные пуговицы по полу, – но речь шла о Донни Мальяно, который никуда не спешил и знал цену вещам, а также знал цену своей страсти. Он нащупал под шелком тугие кружевные ленты ее чулок, и грудь как прострелило жаром, когда пальцы ощутили выпуклую складку объемистых бедер, в которые эти ленты впились. Он сжал ее бедра, упругие сейчас и грозящие стать пышными позже, когда она станет старше, родит, раздастся. Его вздох, после этой фантазии вырвавшийся из самого низа живота и прокатившийся по всему телу, был похож на стон; он потянулся к шее Шарлиз, медленно целуя ее. Он понимал, что с первого взгляда, еще под жарким солнцем Пенсильвании, как когда-то давно, полюбил ее. Отрицать бесполезно, выжидать глупо. Он хотел принадлежать ей до последнего вздоха теперь, когда увидел и в ней это же чувство. «К чему мучить друг друга, если мы нужны друг другу?» – безрассудно подумал он, поддавшись своей слабости, единственной, перед которой устоять не мог.

Она же торопливо расстегнула пуговицы его пиджака; помогла стянуть ткань с плеч. Полная ласки, отстранилась и придержала своего любовника за подбородок, всматриваясь в его бледные глаза, а потом поцеловала выше кадыка, заставив его задрать голову. С ее ноги упала одна туфелька; Шарлиз вздрогнула. Это была, по счастью, не та, где под стелькой пряталась проклятая визитка. Тогда Донни сгреб Шарлиз на руки и встал; ему было совсем не тяжело донести ее до лестницы и не тяжело подняться наверх, а потом дойти до своей спальни и толчком бедра открыть дверь. Шарлиз видела лишь силуэты мебели в этой комнате, слышала глубокий запах мужского одеколона, мятный и ментоловый – геля для бритья, а от постельного белья пахло порошком. Донни опустил Шарлиз на покрывало, которым была застелена большая кровать. Затем лег поверх. Стиснув его широкую талию ногами, она пыталась высвободить ноги и опрятно стряхнуть вторую туфельку – но та слетела кое-как прямо на ковер, когда Донни приподнялся и притянул Шарлиз к себе, держа ее под коленями.

У нее он был не первым партнером, но первым мужчиной; до того она спала только со своим молодым человеком, и все между ними было бездушно, быстро, тускло – словом, никак. Она даже близко не ощущала той странной, пугающей глубины чувств, что были теперь. Все, чего она хотела, – касаться этого человека, занимать его мысли, обладать им. В постели или вне ее, она хотела быть с ним. Говорить с ним, смеяться, заниматься любовью – все было неважно, важно – быть вместе. Обняв его за плечи, лаская пальцами широкую, тугую складку на плотной холке, огибая губами его губы, обвив ягодицы лодыжками, она слышала, как шелестит ткань ее платья, которое он так незаметно расстегнул, так легко с нее снял. Сам он разоблачался неохотно; Шарлиз пришлось сунуть руки под жилет, массируя тяжелые грудные мышцы и такой же тяжелый плотный живот. Она изворотливо снимала с него рубашку, пуговицу за пуговицей, испачкав тушью для ресниц белый воротник. От его веса она чувствовала себя почти раздавленной, но не расцепляла объятий, боясь, что он снова уйдет. Она лежала под ним уже почти голой, в одном только белье – прямо на манто, которое они так и забыли оставить внизу; бархат и мех ласкали ей спину, грудью она льнула к чужой груди, открывшейся в вырезе рубашки. Брякнула пряжка ремня; Шарлиз кое-как нащупала молнию на его брюках, но он отвел ее руки и расстегнулся сам.

– Нам некуда спешить, – шепнул он, словно уговаривая ее, но на деле уговаривал себя, и договориться не сумев, будто Шарлиз могла исчезнуть в любой момент. – Мы никуда не торопимся.

Она согласно кивнула и охнула, когда он вопреки собственным словам сбил ее трусы вбок и вошел. Ни он, ни она не сумели даже нормально раздеться. Донни знал: если он сейчас не окажется в ней, этого долго не случится – сколько, он не знал, но не хотел ее потерять. Он затаил дыхание, когда она запрокинула голову назад и со вздохом подалась навстречу ему, обняв за затылок и плечо, потом скользнув руками на грудь, под рубашку, и сжав ее ладонями. В этом жесте было столько женского желания, что Донни только уронил голову Шарлиз на плечо – и толкнулся глубже, выметая из мыслей всю чушь о том, что он может потерять ее, если будет ею обладать.

Все, чем он обладал, он неизменно терял; всякая женщина, которую любил, его покидала. Он крепче сжал Шарлиз в руках и проник в нее снова. Нет, нет, сейчас не время думать о плохом.

Если бы она говорила что-то пошлое, если бы кричала, если бы вульгарно стонала и подбадривала его, он бы смутился. Но она словно знала все, что он любил. Постанывая, порой почти бесшумно, и издавая только вздохи, она едва приоткрытыми глазами следила за каждым движением своего любовника, каждым его жестом. Ей нравилось, что внешне он был так спокоен. Ей нравилось, что он не спешил, когда оказался внутри. Прищурившись, он скользил, влажный и скользкий, в ней, мокрой, как рыбка, но каждый раз, чувствуя распирающую, тяжелую мужскую силу в себе, она поражалась, как основательно этот человек любил ее.

Она вспомнила те разы, которые провела со своим парнем; он куда-то торопился, а кончив, почти сразу бежал по новым делам, в то время как теперь ее изучали всю, целиком.