– Buon pomeriggio, fratello mio[2].

Старик-итальянец был удивлен и польщен. Он что-то смущенно пробормотал. Донни склонился к нему и, улыбнувшись, ответил, потом похлопал его по предплечью. Шарлиз наблюдала за этим издалека, отметив, как остальные люди в церкви, затаив дыхание, со странным, благостным раболепием глядят на Донни Мальяно, будто знают его.

Шарлиз задумчиво увидела, что Донни легонько нырнул рукой в карман пальто старого итальянца. Тот кивал, сжимая в крючковатых пальцах свою шляпу. Возле Шарлиз две женщины зашептались на итальянском: она не разбирала языка, но, когда Донни Мальяно пошел вдоль скамей к выходу, расслышала:

– Questo è il nostro don: cosa faremmo senza di lui? Quattordici case recentemente rinnovate in un isolato, dicono che gli pescecane hanno dato soldi[3].

– Пойдем, – Донни, приблизившись к ней, взял Шарлиз за руку. – Прости, я задержался.

– Ничего, – тихо сказала она.

– Buon pomeriggio, don Magliano[4], – произнесла одна из женщин.

Донни быстро поздоровался на итальянском и направился к выходу вместе с Шарлиз, задумавшейся над этим обращением – особой формой почтительности, – но ничего не сказавшей.

* * *

Цви Отто этой весной исполнилось пятьдесят шесть: в Голден-Гетто по этому поводу была большая гулянка, и Донни Мальяно, пусть и был формальности ради приглашен, отправил туда Анжело. Цви был спокойным, рассудительным человеком, несмотря на свою размеренность и внешнюю неторопливость, полным энергии, с голубыми, удивительно яркими и живыми глазами в окружении лучистых глубоких морщин. В глазах этих наравне с житейской мудростью таилась непонятная европейцам, едва не восточная хитрость – та, которую не выработать ни годами, ни обстоятельствами: это была черта характера, особый склад ума.

Роста он был невысокого, комплекции – не выдающейся, достаточно худощавый, с узкими плечами и небольшим брюшком, оставленным в последнее время преимущественно сидячим образом жизни. Дорогой, пусть и не такой щеголеватый, как у итальянцев, однобортный светло-серый костюм в желтую клетку хорошо гармонировал с желтоватой же рубашкой; когда-то иссиня-черные волосы были обильно тронуты сединой; их Цви зачесывал назад, чтобы седых волос было видно как можно меньше. Особенно выдающимися чертами в его сухощавом лице, помимо острого глубокого взгляда, был прямой нос и большой рот, изгибающийся в кошачьей полуулыбке.

Компаньоном Цви нынче, как и почти всегда, был Мейер Каплан, один из его «капитанов»: так обозначил бы Мейера Донни Мальяно, поскольку он, как начальник охраны у Цви, занимался как вопросами его безопасности, так и организацией силовой структуры в Кошер Ностра. Мейер был крепким, полноватым мужчиной с крупным, одутловатым лицом, мясистыми полными губами и очень неприятными черными глазами, и смотрел он всегда исподлобья и так, что у любого человека по спине бежала дрожь, встреться он с этим взглядом. У Мейера были уже залысины в его-то сорок два; одевался он всегда дурно, хоть в недешевые, но так себе сшитые костюмы, которые вряд ли имел возможность «посадить» на себя, потому что никогда не располагал достаточным количеством времени на ателье.

Они подъехали к церкви Святого Семейства и встали возле «Мерседеса» Мальяно, сразу же выйдя из своего серого «Бьюика Джи-Эн-Экс». Фредо тоже вышел ему навстречу. Он был хорошим парнем: Цви лично знал почти всех ребят Мальяно, потому что работал с ними и с сицилийским доном с того дня, как тот приехал в Чикаго и облюбовал сначала Саутсайд, а потом и весь остальной центр. Цви здесь жил с самого детства и по первости не желал уступать лавры Донни, который тогда был еще совсем сосунок, не старше тридцати пяти, однако быстро понял, что по сметливости тот даст и ему, и остальным сто очков вперед – а вкупе с его резким, решительным характером молодой дон был невероятно опасным противником. Его с семьей выгнали из Нью-Йорка: ему негде было приткнуться, кроме Чикаго, – все прочие города оказались уже заняты крупными бандами, которые, несмотря на яростные атаки федералов, не желали уступать лавры каким-то там полуживым – после войны с Пятью семьями – Мальяно. Так что в Чикаго Донни вошел как боец в октагон. Он был готов драться за свое место под солнцем, он рисковал, как не рисковал никто из прочих банд, и так быстро прибрал все к рукам, что никто опомниться не успел, а все стали платить ему дань, а несогласные отправились кормить рыб. Он договорился даже с федералами: Цви это быстро понял, но так и не узнал, каким образом от Донни отстали – все были в курсе, что Мальяно не стучал, никогда и ни на кого, за это его и уважали. Он был человек слова, он был настоящий сицилиец. И вот теперь, впервые за много лет, он облажался – по-крупному.