Утренние пробки остались позади, и они быстро добрались до нужной улицы. Еще издали Шарлиз увидела выросший между домов собор в викторианском готическом стиле: тяжеловесный, но с тонкой и изящной башней, уходящей шпилем с серебряным крестом не меньше чем на девяносто футов в небо, он простерся громадой зданий и портиков, прикрепленных к этой вертикали трансептом. Стены покрывала резьба в виде католических округлых крестов. Среди монолита тяжелых серых камней в редком чикагском солнце переливался старинный круглый витраж – окно-роза с символами вечности и звездой, выполненными в теплых оранжевых, красных, золотых цветах. Скульптур и барельефов здесь было мало, однако витражей с изображениями святых – в таком изобилии, что у Шарлиз разбежались глаза. Западный фронт был особенно богато украшен каменным орнаментом, венчавшим двойные тяжелые двери. Возле собора было много бедняков и стариков, детей в простых и нарядных одеждах, женщин с волосами, убранными под легкие платки и шарфы. Фредо по обыкновению остановил на той стороне улицы, и когда Донни Мальяно вышел из «Мерседеса», башня церкви Святого Семейства с тяжело повисшим на канатах колоколом уронила на него свою грозную тень.

Он подал руку Шарлиз, она взяла у него платок и покрыла голову. Вместе они перешли дорогу и, лавируя среди прохожих, добрались до тротуара, возле которого собирались побирушки.

Донни точно заранее знал, что они будут здесь, поэтому молча раздал им припасенные монеты. Затем, подойдя к лотку, где старуха в цветастой косынке и тусклом пальто торговала дешевыми розами, указал на самый большой букет с алыми цветками. Шарлиз молча притулилась у его локтя, наблюдая за уверенными действиями Донни.

– Пойдем, – сказал он, забрав цветы, а сдачу оставив торговке.

Чем ближе к церкви он был, тем тяжелее становилась его поступь. Шарлиз отметила, что он хоть и не согнул головы и спины, не сжал плеч, но смиренно опустил подбородок. Наконец он отворил тяжелую дверь, пропустив Шарлиз первой, и ее обоняния коснулся густой дымный запах ладана, который звался фимиам, и жженого воска, и камфоры. Розы в руках у Донни были незатейливыми, но тоже очень ароматными. Сочетание этих запахов вызвало у Шарлиз странное чувство благоговения, особенно в таком величественном месте, как это. На мраморные полы падал цветной свет из витражей. Многочисленные ангельские скульптуры простерлись до самого церковного венца – огромного золоченого алтаря, близ которого Шарлиз в тени резных колонн заприметила орган. В тот день в подсвечниках, расположенных в нишах между колонн, подпиравших величественный расписной купол, мерцало очень мало свечей. Кое-кто из прихожан расположился на дубовых скамьях, поставленных в два ряда. Донни не стал садиться. Он молча, тихо прошел к алтарю, оставив руку Шарлиз, и девушка присела на краешек скамьи, не зная, как лучше вести себя в храме. Она чувствовала себя неловко. Поправив свое дорогое пальто, заметила, что весьма многие прихожане здесь были одеты крайне и крайне скромно; не у всех женщин были покрыты головы. В основном те, что носили платки, были похожи, по ее разумению, на итальянок. Она не знала, что в эти утренние часы ближайшая итальянская коммуна действительно часто посещает собор.

Донни опустил букет в одну из ваз, оставленных близ алтаря, и, сложив два перста, осенил себя крестным знамением. Возле него стоял совсем уже пожилой мужчина в поеденном молью пальто: он косился на синьора Мальяно, которого в этом квартале все хорошо знали, но не недобро косился, напротив. Мальяно здесь был личностью широко известной и уважаемой.

Донни тихо проговорил:

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[1].

Он молился за свою дочь. Он молился, истово молился за своих сыновей, вошедших в дело, – он не желал им такой участи, но пойти против их воли не мог, это было бесполезно. Он молился за Фрэнни, особенно за нее, ибо она была еще совсем дитя. Он молился за себя. Горячее, чем за себя, он, пожалуй, не молился вовсе, потому что в те дни, когда ему становилось страшно – а они наступали все чаще, – он мог лишь со смирением взирать в лицо смертельным опасностям и тем угрозам, что были уготованы ему Господом. Он знал: когда придет тот час, в который он покинет мирскую сень, его душа отлетит в ад, к вечным мукам. Он наивно верил в это, пусть никому и не говорил. Он часто просыпался с мыслями о всепокаянии во многих ужасных грехах, и хотя не считал себя виновным перед людьми, совершавшими еще больше – он убеждал себя – зла, но был бесконечно виновен перед Богом. И глядя в вечно суровое лицо распятого Христа перед собой, он сглотнул ком в горле, закончив молитву, пролетевшую сквозь его тело и душу, как последний вздох.

И только тогда, отвернув заблестевшие глаза от огромного распятия и алтаря, услышал робкое:

– Доброго дня, синьор Мальяно.

Старик с неловкой улыбкой, сжавшись и сжав плечи, закончив свою молитву Богу и начав молитву ему, смотрел на него с тем же благоговением, с каким верующий смотрит на статую или икону. Донни сделалось не по себе. Поглядев на этого человека сверху вниз – тот очевидно недоедал, и, возможно, дома вынужден был жить без отопления, и в этом пальто спал и ел, и почти забыл, что такое нормальная ванна, однако не потерял веры и возможности добраться до церкви и посидеть здесь, окуренный фимиамом, час-другой – Донни протянул ему руку и пожал его ладонь, любезно ответив: