Сердце пело, сердце болело и нарывало. Влюбляться нельзя, велела она и, несмотря на это, дала себе поблажку, снова потянувшись за поцелуем и обводя руками изгибы его массивного тела. Влюбляться в таких, как он, не нужно и даже опасно. Но он уже поймал ее на этом и многое понял по одним только прикосновениям. Он знал, как ведет себя женщина, которой ты действительно нравишься. Он знал, как она трогает мужчину, как смотрит на него, – такое не сыграешь, не сымитируешь: только не с ним. Он видел людей насквозь. Это был особый его навык, талант, уникальная способность, которая останавливала от многих ошибок, спасала от многих несчастий. Другие говорили – он был везучим, но черта с два. Донни Мальяно изрезался до крови, прежде чем выучил, на какие шипы нельзя накалываться, чтоб не пропороть себе сердце и горло. Однако и в этом случае его опыт и чутье не всегда помогали.

И она все же увлекла его. Обняв за шею, села поверх живота, стиснула его коленями, совершенно не смущаясь ни плотных боков, ни пары-тройки лишних килограммов, ни возраста, ни седины, ни морщин, ни-че-го, о чем Донни переживал давеча. И она, целовавшая его в щеки, за ухом, в шею, в кадык, в грудь и ниже, ниже, ниже, была совсем не то, что Камилла Морган или любая другая женщина, которая была у Донни за много последних лет. У нее горели глаза, у нее пылали руки и губы, она стремилась к нему, ее влекло; и он запылал тоже, и внутри него стало так горячо, будто он проглотил раскаленный камень. Он ужасно устал, но не смог отпустить ее от себя просто так, потому что приятная сонная нега превратилась в мучительное любовное томление.

И они остались в постели еще на час или немногим меньше, чтобы закончить все намеченные дела.

* * *

– Коди, – выдохнула она, впившись пальцами ему в загорелые предплечья.

Что-то еще сказать она не успела: он просто зашел и овладел ею с порога, как всегда, быстро и жадно. Она держала бокал с красным вином, когда открыла ему дверь. Он был не в духе. Раздраженно выбив бокал из ее руки, так, что тот разбился о стену, Кодиак до боли сжал ее щеки, толкнул к той же стене и, сдвинув шелковую полу халата, прямо там грубо взял ее, приспустив брюки.

Камилла выдохнула:

– Коди…

– Заткнись!

Когда он был не в духе, всегда приезжал к ней.

Спустя полчаса они перешли в спальню. Там, порядочно осквернив постель, которую она раз в месяц делила с его отцом, в своей любовной лихорадке Камилла кричала и извивалась под ним, как героиня дешевого эротического фильма, но, когда случайно коснулась ногтями его спины, получила пощечину. Она это обожала – метить своих мужчин, – а он терпеть не мог: его маленькая глупая женушка заметила лишь однажды следы на теле и вдруг начала его дичиться, ревновать, злиться. Она, такая кроткая, такая дура! Для Коди это был сущий ад, потому что отец ее был капо у Донни Мальяно; от самого же Донни ему тоже здорово попало. Он, мрачно выслушав Поли Лучетти и его претензии к сыну, тогда ударил Кодиака при нем так крепко, что у того кровь носом пошла. Донни был в бешенстве!

Кодиак знал, на что был способен отец.

Но Камилла лишь слабо представляла, в какую ярость он бы впал, узнай, что она снимает пенку с его сына, с его наследника – с Кодиака, которого действительно любила и с которым спала не ради денег, статуса, защиты и благ. Он почти ничего ей не давал, кроме себя: ни крышу, ни доллары, ни украшения, ни-че-го, кроме своего тела и нескольких часов в месяц, проведенных вместе. Теперь же, распластавшись под ним, Камилла чувствовала, как он быстро обрабатывает ее своим органом. То, что он запретил ей трогать себя, только возбуждало. Она льнула к нему всем телом, стараясь вжаться, слиться, стать единым целым, – и с горечью понимала, что он об этих тонкостях не задумывался. Он еще слишком молод, слишком хотел просто наслаждаться ею. Ощущая себя живыми ножнами для этого человека, она громко, взахлеб молила его не останавливаться, ведь если остановится – с ней что-то случится, она этого не выдержит, у нее остановится сердце. У нее, ледяной леди, как любили ее называть в обществе. Коди быстро содрогнулся – уже во второй раз – и кончил в нее; она знала, что это не приведет к беременности, и была спокойна, наконец-то обняв его. А затем с усмешкой подумала, что только день назад на этих же простынях принимала его отца.

Порода Мальяно в Коди чувствовалась. Такое же литое, мускулистое тело, такой же хищный, правильной формы череп, смутно схожие с отцовскими черты лица. Но Коди был красивее, темнее, и Камилла шепнула ему:

– До чего ты смазливый…

Он шлепнул ее по щеке, посмеявшись, и резко вышел, отчего ей стало больно, и она застонала.

Камилле Морган было тридцать четыре. Она выглядела прекрасно и прекрасно занималась любовью. Она знала, как увлечь собой любого мужчину. Она знала, как ими крутить так, чтобы в ее жизни было все, что нужно для личного комфорта. К несчастью для Коди, ее он полюбил – действительно сильно, в отличие от жены, которую только терпел во благо семьи.

Улегшись рядом с Камиллой и закурив, он наблюдал за тем, как она играет с его телом, ласкает и пытается снова возбудить – вовсе не тщетно, – и равнодушно сказал:

– Неохота уходить.

– Тогда не уходи. – Она подняла на него взгляд и приластилась к руке, но он ее не обнял. Кто бы другой так посмел сделать! – Коди… останься со мной на ночь. Скажи жене, что у тебя была работа.

– Ты с ума сошла, что ли? – усмехнулся он и покачал головой. – Черта с два.

– Коди…