– Пат ехала на прослушивание и попала в эпицентр протестов, – голос Джона прервал затянутую паузу. Наши взгляды встретились, и я поняла: он много для меня значит, несмотря на попытки отрицать очевидное. Джон говорил так уверенно, что я сама поверила в правдивость его слов. – Она популярна в своей сфере, – я умоляюще посмотрела на него – моим родителям нельзя знать, что я снималась в фильмах для взрослых!

– А вы… – папа прищурился.

Отец мог сколько угодно говорить, что не скучал по работе, но журналистика была частью его личности. Будто на интервью, он попытался прочитать собеседника и найти его слабые места.

Джон не дрогнул. Он протянул отцу руку и представился:

– Джон Голдман. Сосед вашей дочери.

Пожатие их рук показалось мне вечностью. Джон выдержал суровость отца, и папа расслабился, признав Голдмана, а я облегченно выдохнула.

– Красавчик, – шепнула мама. Она любила романтичные сюжеты, и сейчас, наверное, увидела в Джоне героя очередной мыльной оперы.

– Мам! – я смутилась, но тут же улыбнулась, вспомнив теплые времена, когда мы, словно две подружки, обсуждали местных парней.

Конечно, уже в Луксоне. Из-за работы в Нью-Йорке у мамы не было времени болтать со мной о мальчиках.

Иногда я забывала, что переезд изменил нашу семью и в лучшую сторону – мы стали ближе, сплоченнее. Папа не одобрял моего желания вернуться в Нью-Йорк, а тем более – стать актрисой, но отпустил строить свою жизнь. И сегодня я не увидела на его лице привычной хмурости, когда Джон сказал, что я спешила на прослушивание. Может быть…

Я набрала в легкие побольше воздуха и смелости:

– Мам, пап, раз вы в городе, придете на мой спектакль? Я буду играть главную роль.

Брови отца взметнулись вверх, а тонкие губы скривились. Он забормотал что-то, но мама решительно кивала.

– Конечно, придем! – воскликнула она. – Главная роль. Слышал, Карл?

Облегчение вызвало эйфорию. Да, родители будут смотреть с опаской, возможно, с неодобрением, но придут! Поэтому я сыграю так, чтобы они гордились. Чтобы мама полюбила спектакли с моим участием так же сильно, как сериалы на кабельном, а папа принял мой выбор. И, конечно, они никогда не узнают, какую цену я заплатила ради своей мечты.

Мама и папа наперебой спрашивали о спектакле, а я с радостью делилась с ними успехами на Бродвее. Ощутив теплый взгляд, я посмотрела в сторону своего спасителя. Джон не сказал ни слова, но я знала – он рядом. Как сосед. Как друг. А главное, как тот, кто видит меня без масок и понимает без слов.

Джон Голдман

Ступеньки кажутся бесконечными. Бегу и бегу. Пару раз едва не падаю. Цепляюсь за перила, хрипло дышу. В голове на бесконечном повторе телефонный звонок:

– Это офицер полиции. Мы нашли ваш номер в кошельке жертвы. У нее нет документов и мобильного телефона, но есть фотография…

– Что с Милли? – Холодею. Пальцы одновременно болят и дрожат. Судорога. Я подарил Милли наше совместное фото и написал свой номер – просто так, на всякий случай. – Что произошло?!

Срываюсь на крик, будто офицер изменит реальность. Придумает что-то… Поймет: я слишком взвинчен, чтобы со мной шутить, и повесит трубку. Он не сбрасывает. Милли… Милли любит розыгрыши. Сейчас отнимет телефон и засмеется: «Я дорога тебе, Тигр?»

Да. Очень.

– Милли?

– Вашу подругу убили. Примите мои соболезнования.

Третий этаж. В холле толпятся люди: работники мотеля, случайные зеваки и двое мужчин в полицейской форме. Окончательно убеждаюсь в реальности происходящего. Дверь дальнего номера распахнута настежь, и проем перекрыт черно-желтой лентой. Место преступления. Ныряю под ленту и едва не теряю сознание от вони.

А следом все замирает.

– Милли! – Руки полицейского хватают меня поперек живота и останавливают. – Милли…

Беспомощно наблюдаю: она лежит в центре кровати. Смотрит в потолок, не двигается. Глаза потускнели. Меж губ кляп. Руки привязаны к изголовью. Ноги тоже связаны. Гребаная сволочь. Он лишил ее любой возможности позвать на помощь или выпутаться.

Доминантов во время экшена часто забирает в плен домспейс. Состояние безумной вседозволенности. Дело нижней – вернуть своего Верхнего в реальность. У Милли не было ни единого шанса.

– Зачем она пошла к нему, – бормочу я. Не вырываюсь. Едва стою.

Коп удерживает меня, и теперь я благодарен, иначе бы рухнул на колени. Сознание заволокло туманом. Я хочу проснуться.

– Вы знаете, кто это сделал? – коп встряхивает меня.

Смотрю на него, не вижу. На сетчатке отпечатались связанные конечности моей сабы, ее постыдная нагота, рассыпанные по подушке черные волосы и мертвецки-бледная кожа. Почему, Милли…

– Ее телефона нигде нет, – отдаленно слышу голос другого полицейского. – Убийца забрал с собой.

– Эй, парень! – коп трясет меня за плечи. – Кто это сделал? Ты?

Да. Я виноват. Я отпустил ее. Позволил уйти. Я обязан признаться.

Отдергиваю руки, и полицейский отходит в сторону. Больше не рвусь к Милли. Стою и смотрю. Бабочка попала в лапы паука. Так прозаично.

– Как ее зовут? – торопит полицейский.

Вытягиваю запястья и ровным голосом сообщаю:

– Эмили Браун. Ее убил садист.

Я стал главным подозреваемым.