Запах в здании суда такой же, как в школьной библиотеке: старые книги и лак для дерева. Но сквозь знакомые ароматы пробивается что-то новое – страх. Стены будто впитали переживания тех несчастных, чьи судьбы решились ударом молотка.

Я сижу в коридоре рядом с мамой. Спинка железного стула впивается в поясницу сквозь ткань платья, а мамины вздохи действуют на нервы. Она теребит платок и поглядывает на закрытую дверь кабинета: папа о чем-то разговаривает с судьей. Скоро слушание, и я надеюсь, что папа просит для убийцы максимальную меру. Утром отец тщательно собирался и взял конверт: думаю, там билеты в театр от папиного друга. Маленькая благодарность за справедливый приговор убийце Калеба.

Улыбаюсь. Представляю, как в красках расскажу о беспределе того полицейского. Надеюсь, Марко и Коди набили ему бока. Словно мысленно призываю ребят и вижу их в коридоре: они идут со своими родителями и двумя охранниками. Подскакиваю, кричу:

– Привет!

Мы не виделись с демонстрации. Кто-то тогда подхватил меня и вынес из толпы, а родители приехали и забрали домой.

Марко и Коди проходят мимо. Для них открывают двери судебного зала. Ребята уходят, но я успеваю заметить, что их руки скованы наручниками. Что происходит? Дверь кабинета открывается, и выходит папа – он ерошит светло-рыжие волосы и не смотрит мне в глаза.

– Папа? – подбегаю к нему. – Почему Марко и Коди в наручниках?

Секунду он молчит. Бросает на меня тяжелый взгляд. Вздыхает.

– Они сядут в тюрьму, Пат.

Его слова бьют, как мощный кулак.

– Они ничего не сделали!

– Твои друзья убили того полицейского.

– Нет… – Когда родители забрали меня с шествия, то заперли дома. Я была уверена, что сегодня мы выступим на слушании убийцы Калеба. – Полицейский… мертв?

– Да. – Папа не меняется в лице, а его следующие слова отнимают у меня всякую надежду на ошибку: – Все видели, что твой дружок первый полез к копам. Со стороны полиции это самооборона. Он погиб по своей глупости. Но кто-то позвал других идиотов, указал на несчастного, и его забили до смерти как скотину.

– Кто-то… – леденею. – Я не хотела… Папа…

– Знаю, детка, – отец крепко обнимает меня. – Ты ошиблась, но я все уладил.

– Что ты уладил?!

Отец зажимает мне рот рукой.

– Все кончено, Патриция. Забудь.

Откидываю его ладонь и шиплю в ответ:

– Ты дал взятку не для того, чтобы вынесли справедливый приговор, а чтобы выгородить меня? Как ты мог так поступить?!

– Если тебя осудят, это будет огромное пятно на моей репутации, и на твоей тоже, – папа говорит отстранено, как суфлер, – поэтому я пошел на опережение с меньшими потерями. Мне все равно скоро на пенсию.

Идеальная картина о мире журналистики рушится. Калеб был прав в одном – мой отец свинья. Он выбрал удобную правду, тем самым предав все, чему учил меня с детства, – быть голосом народа. Я понимаю его цинизм: даже несмотря на то, что я свидетель, конкуренты обернут все в свою пользу. Выкинут отца с позором из теленовостей. Уничтожат.

На следующее утро мы погружаем в машину чемоданы с вещами и покидаем Нью-Йорк. Не побежденные, но я не чувствую, будто выиграла. Марко и Коди посадили в тюрьму, Калеб убит, папа лишился всего – новостного канала, статуса в обществе, привычной жизни. А я…

Я не знаю, кто я. Патриция Коннолли исчезла. Теперь я Патриция Болдуин – та, кому предстоит научиться жить с грузом вины и тайной, о которой никому нельзя рассказать.

Меня разбудили слезы – они душили.

Тот полицейский. Память будто стерла его. Меня тянуло на протесты не из-за чувства вины перед Калебом. Я хотела вспомнить истинную причину той внутренней боли, поэтому и рыдала сейчас, не в силах остановиться. Оплакивала несчастного полицейского, друзей, Калеба и себя – ту девочку, что оказалась слишком слабой, чтобы принять жестокую действительность.

Солнечный свет пробивался сквозь больничные жалюзи и рисовал полоски на белом одеяле. Я пыталась осмыслить новые воспоминания, когда дверь в палату распахнулась.

– Мама? Папа? – Голос дрогнул, выдав всю гамму моих чувств: радость, тревогу, вину.

Родители бросились ко мне – мама крепко обняла, а папа поцеловал в лоб, как делал в детстве, перед сном. Я ахнула.

– Что вы тут делаете?

– Как что? – Мама отстранилась. Ее глаза блестели. – Астрид позвонила нам, и мы прилетели первым рейсом. Почему ты в больнице?

Я открыла рот, чтобы ответить. Врать родителям всегда было сложно, и подозрение в отцовских глазах будто похитило весь воздух. Как я могла признаться, что снова не оправдала доверия?