Когда мы приходим на протест, людей уйма. Мужчины и женщины идут вдоль улицы с плакатами и единственной целью: добиться внимания властей. Полиция наблюдает из машин, корреспонденты ведут репортажи, зеваки фотографируют из окон. Все выглядит мирно…

– За свободную Америку! – кричит Калеб, и его компания отвечает согласным ревом. – Вперед! – он достает бутылку, поджигает и кидает в полицейскую машину.

Воет сирена. На миг у меня закладывает уши, а потом оглушают десятки звуков: звон стекла, крики, ругань, глухие удары, свист пуль… Я кидаю плакаты на землю и прикрываю голову.

Калеб хватает меня за руку и тянет вперед.

– Отпусти, – вырываюсь. – Калеб! Я не хочу!

Он резко тормозит. Врезаюсь ему в спину, а когда он поворачивается и сверлит взглядом – отступаю и начинаю плакать.

– Если хочешь, то уходи, Патриция.

Калеб выпускает мою руку и тем самым будто толкает с обрыва. Пытаюсь ответить, оправдаться, но Калеб не слушает. Он исчезает в толпе. Оставляет меня одну. Оглядываюсь и вижу, что все под вирусом безумия: только что люди мирно шли с плакатами, а теперь дерутся и нападают. Я уворачиваюсь от локтей и кулаков. Бегу в непонятном направлении, ищу Калеба и…

Выстрел.

Иду на звук, расталкиваю протестующих, шестым чувством знаю, что Калеб в беде. И вижу его на асфальте – кудри бордовые от крови, джинсовка порвана, а бита валяется рядом. Падаю на колени. Трогаю бледную кожу. Мертв. Я сквозь слезы вижу Марко и Коди – они ничего не заметили. Их лидер пал, но битва продолжается: Марко и Коди бросаются на полицейских, чтобы отнять у них дубинки. Непонятно, за что они сражаются. За смерть? Все оказалось бессмысленно. Смотрю левее – Дэни и еще одна девочка рыдают у тротуара. Поворачиваю голову. Полицейский стоит напротив, вытянув руку с пистолетом. Молодой парень, на вид ему не больше двадцати пяти, мексиканец. Он убирает пистолет в кобуру и говорит что-то про самооборону, а я слышу рев из глубины своего горла. Ярость окрашивает мир в кроваво-красные оттенки. Кидаюсь на полицейского, царапаю его лицо, верещу:

– Убийца! Он убил Калеба! Хватайте его!

На мой крик бегут Марко и Коди. Секунда на то, чтобы оценить происходящее. Увидеть Калеба: его затоптали, я вижу на любимом лице отпечаток ботинка. Марко и Коди идут в атаку – они бьют полицейского, валят на землю и пинают. Слышу хруст костей. Меня трясет от истерики. Не могу сдвинуться с места. Падаю на асфальт рядом с Калебом. Прижимаюсь к остывающему трупу. Почему это случилось? Он обещал меня защитить. Клялся, что все будет хорошо. Мы изменим мир… Мы…

Я отключаюсь.

– Пат?

Я медленно подняла веки. Глаза заболели от света. Вдалеке виднелся силуэт мужчины: он приблизился и позвал меня по имени. Калеб… Я не согласна с тобой – жестокость не может стать дорогой к переменам, – но в этот раз я успела. Получилось спасти кого-то вместо тебя, Калеб.

Поморгав, я поняла, что не в раю и даже не в аду. Я в больнице, в окружении белых стен и пикающих приборов. Силуэт у стены обрел четкость. Непослушные волны цвета меди, а не кудри горького шоколада, карие глаза вместо зеленых, и никакой угловатости подростка – широкие плечи, высокий рост, крепкие бицепсы. Мальчик стал мужчиной.

– Клоун… – Я попыталась подняться, но бедро вспыхнуло от боли. Ощупав тело сквозь рубашку, я потрогала бинты и выругалась.

Джон побледнел, заметив мою реакцию. Его волосы были взъерошены, под глазами синяки, а рубашка помята. Он провел в больнице несколько часов? Несколько… дней? Воспоминания, как он спас меня, помог, и сейчас был здесь – все вызвало жжение посильнее огнестрельной раны.

– Беспокойство тебе не идет, Голдман. Выглядишь дерьмово. Почему тебя вообще пустили в мою палату? Мы не родственники.

– Я мог бы сказать, что ты моя сестра, – он поиграл бровями, – но решил сообщить правду – ты моя невеста.

– По договору, – напомнила я, сохраняя прохладу в голосе.

– Кошечка… У нас давно не просто договор. – Он подошел ближе и спросил: – Зачем ты помчалась на протест? Бросилась в мясорубку, отхватила пулю, испачкала кровью мою рубашку…

– О да, последнее – определенно самое страшное.

– Разумеется. – Уголок его губ дернулся. Сочетание серьезного тона, уставшего вида и привычной ухмылки – ядреный коктейль. А заботливый взгляд, кажется, меня добил. – Точно не я ехал с тобой в скорой, не я доставал медсестер вопросами о твоем самочувствии. И, упаси господь, не я очаровал врача, чтобы меня пустили в палату. Пришлось пообещать, что я достану билеты на концерт Эда Ширана для его дочери. Рыжие связи, понимаешь? – он указал на волосы, и я рассмеялась.

Смех отозвался в теле болью, а следом пришла неловкость.

– Спасибо, Джон.

– Мое любимое словосочетание. – Он облизал губы, и у меня закружилась голова. – Все хорошо, сладкая. Я не мог поступить иначе.

Когда я смотрела на него, внутри расцветал сад. Наверное, в такой реакции виновато обезболивающее или что там капают через трубочку.

– Сильно мне досталось?