– Пуля не задела кость и крупные сосуды, но ты потеряла много крови, – ответил Джон сухо. – Ты едва не погибла. Но самое раздражающее, что всего этого, – он обвел рукой палату, – можно было избежать, если бы ты, черт возьми, послушалась меня и никуда не поехала!

– Мы не на сессии. Я не обязана тебе подчиняться.

– Инстинкту самосохранения тоже не подчиняешься? – Он втянул носом воздух и обвинительно бросил: – У меня крыша едва не поехала!

– Пришли чек на оплату психотерапевта! – выпалила в ответ, загнанная в угол. – Поехать за мной было твоим решением!

– Ты обязательно отработаешь другим способом.

Его низкий голос вызвал покалывание по коже, но я вновь списала реакцию организма на лекарства.

Джон сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом.

– Я не сожалею о своем решении, милая. Но хреново видеть, как пулю ловит девушка, в которою я вл… вложил столько сил. Что случилось с умной и рассудительной Патрицией Болдуин?

Стыд и благодарность захлестнули. Мне столько хотелось сказать ему, столько объяснить… Больничный запах смешался с мужским парфюмом – морской бриз, древесный аккорд и резкий привкус лекарств. Ноздри свербели из-за сочетания ароматов, а вовсе не потому, что к глазам подступили слезы.

Я всхлипнула:

– Спасибо, что не представился моим родственником.

Он встал. Теплые губы коснулись моей щеки. Я приоткрыла рот, будто требовала продолжения.

Но Джон отстранился и сказал:

– После всего, что между нами было, эта шутка не выглядит забавной. Отдыхай.

Послышались шаги. Дверь со скрипом открылась.

– Милли…

Джон застыл, стиснув пальцами дверной косяк. Его спина напряглась. Он обернулся и посмотрел на меня потяжелевшим взглядом, а я смяла простыню в кулаке и закончила:

– Ты не смог спасти ее, но спас меня. Надеюсь, тебе стало легче.

– Никогда не станет легче, – Джон печально усмехнулся. – Но я рад, что ты жива. Без тебя я бы сам умер… со скуки.

Он подмигнул мне и закрыл за собой дверь.

Слезы, которых я стеснялась и столько лет сдерживала, вырвались на свободу. Не горькие слезы сожаления, не жгучие – обиды или злости. Эти слезы были словами, невысказанными вслух.

– А мне стало легче, – прошептала я и провалилась в сон.

Сижу на бордюре, скрестив ноги. Безлюдная парковка школы тонет в вечерних сумерках. Прикрыв глаза, представляю, что я снова в Бруклине и жду, когда закончится тренировка по баскетболу. После мы с Калебом пойдем рисовать граффити. Вместе.

Громкий пьяный смех. У такого смеха есть характерные нотки – развязность и легкость, словно обладателю все нипочем. Так и есть, пока бутылка не опустеет. Я открываю глаза. На парковке пусто. Смеялись где-то вдали. Работяги спешат на вечернюю попойку. Я не в Бруклине, не с Калебом.

Луксон. Мне казалось, что я хорошо знаю родственников, но прежде чем мы переехали, я не слышала о тете Марисе. Теперь мы живем в ее доме, и я делю комнату с ее сыновьями. Сорванцы с малых лет впитывают агрессию и любуются на вседозволенность мужчин. Видят, чувствуют. Станут такими же.

Потираю озябшие плечи. Всего пару лет в местной школе, и я вернусь в Нью-Йорк – любой ценой. Мысли цепляются за самое нормальное, что есть в городе – Астрид Дэвис. Моя… подруга.

– Подруга, – повторяю шепотом.

Пробую слово на язык. Улыбаюсь. Я сделаю все, чтобы вытащить тебя из Луксона, Асти. Улыбка покидает мое лицо, когда я вижу на парковке тень. Напрягаюсь. Сначала думаю, что это работяги хотят пригласить меня на вечеринку. Астрид рассказывала, что они приставали к ней у библиотеки. Эти придурки никак не успокоятся в тщетных попытках переспать со всеми женщинами Луксона. Но я не могу их винить – в городе и делать-то больше нечего.

– А… Это ты, – сиплый голос будто прибивает меня к асфальту.

– Добрый вечер, шериф Дэвис, – пищу я, обнимая плечи и пытаясь спрятать вырез на майке. В горле становится сухо, я прокашливаюсь.

Он подходит, встает напротив, загородив фонарь, и я вижу в тусклых лучах широкие плечи Дэвиса в фирменной куртке, отблеск значка и темные растрепанные волосы, прикрытые фуражкой.

– Где Астрид? – рявкает вместо приветствия.

– Со мной ее нет, – и я рада, что не знаю, где она.

Шериф делает выпад и оказывается напротив. Он поднимает меня, как тряпичную куклу. Всматривается в мое лицо своими черными глазами-бусинами, словно ядовитый паук. Я сжимаю пальцы в кулаки и пытаюсь дышать ровно. Он ничего мне не сделает. Он не…

– Ты лжешь, Патриция? – выдыхает вместе со зловонным дыханием.

Я зажмуриваюсь и отрицательно мотаю головой.

Ощущаю, что он становится еще ближе. Жадно вдыхает, касаясь носом моего подбородка, и меня начинает тошнить. Я бы закричала, оттолкнула его, убежала… Но не могу пошевелиться. Та, прошлая Патриция, девчонка из Нью-Йорка, дочь журналиста, она… исчезла.