– «Прямо сейчас в Бруклине проходят протесты. Люди вышли на улицы, чтобы выразить свое недовольство полицией…»

Я отпрянула от Джона. Экран телевизора заполонили десятки людей – их лица пылали гневом. Толпу пытались сдержать полицейские: они кидали дымовые шашки и били протестантов дубинками. Каждый кадр словно надрывал мои старые раны. Беспредел. Калеб. Разрушенные жизни моих родителей. Не только их. Сотни людей пострадали и пострадают снова.

– Я должна туда пойти.

– Что? – Джон нахмурился. – При чем тут ты?

Он схватил меня за руку – не грубо, но сильно – и сказал:

– Я видел статью про твоего отца. Вы уехали из-за протестов. Что произошло?

«Калеб хватает меня за руку. Тянет в толпу. Много людей. Они кричат. Возмущаются. Толкают нас. Я теряю Калеба из виду. Слышу выстрел».

– Мне надо идти!

– Пат, там опасно! – Джон стиснул мою руку и прижал меня к себе. Его грудь вибрировала, когда он выдохнул: – Прошу.

«Толпа расступается. Я бегу. Калеб на асфальте – его кудри в крови, джинсовка порвана. Бледный. Его зеленые глаза стекленеют. Он мертв. Падаю на колени».

– Первое правило журналиста…

– Ты не журналист, – перебил Голдман. Он отстранился и обхватил меня чуть выше локтей. Пытался сохранить спокойствие, но его челюсть напряглась. – Или Астрид там? Мы скажем Дереку…

– Нет! – я активно, почти яростно помотала головой. – Астрид и Дерек в Миннесоте, я разговаривала с ними утром. А моя жизнь здесь. Мое истинное предназначение повлиять на что-то.

– Там опасно, сладкая, – он сменил тактику: объяснял спокойно, смотрел с мольбой. – Будет много людей, давка…

Все это я уже слышала. Отец кричал: «Это не твоя война! Не смей туда ходить!» А я отвечала: «Мне не все равно». Так говорил Калеб.

«Оборачиваюсь. Сквозь слезы вижу полицейского, он держит в руке пистолет. Не двигается – в шоке. Говорит что-то про самооборону, извиняется, тоже плачет».

– Пат, – Джон попытался вернуть меня в реальность, слегка встряхнув. Я прикусила губу, чтобы не заплакать. – Кошечка. Не уходи.

«Теряю сознание. Я не успела».

Но успею в этот раз.

– Я спасу чью-то жизнь, на что-то повлияю, – настоящая актриса, запомнила текст и пронесла его сквозь года. Но актер имеет право на импровизацию, и вместо «Мам, я нужна своему парню», говорю: – Демонстрация против угнетенных! Пострадали и женщины. Они… их убили! Так же, как твою девушку! Милли…

Лицо Джона исказилось. На лбу блеснул пот, кадык дернулся.

– Она не была моей девушкой.

– Она та, кто оставила след в твоем сердце.

Джон опустил взгляд и мрачно выдавил:

– Какая разница? Ее больше нет.

– Вот! – Я ткнула его. Он пошатнулся, отпустил меня. – Поэтому ничего не меняется!

– Ты говоришь, как Жанна д`Арк, очнись…

Но я бросилась к двери и выбежала на улицу, где пахнет злостью, страхом и надеждой на перемены. Я поймала такси и поехала в Бруклин, чтобы исправить прошлое.

Воздух был густым из-за слезоточивого газа и припекающего солнца. Люди выкрикивали лозунги, сыпали ругательствами, громко плакали. Впереди раздавались глухие удары, а позади – сирены.

«Что я тут делаю?» – та же мысль, что и много лет назад. Но я не могла отступить. Ноги привели меня сюда. Ноги или что-то иное? Иррациональное. Оно заставляет нас делать странные вещи, которые противоречат здравому смыслу, инстинкту самосохранения и логике. Но внутренний голос шепчет: «Ты должна».

– Пат! Я здесь! – громкий крик, словно наяву.

И я побежала вглубь толпы.

Полицейские расталкивали протестующих: кто-то споткнулся о бордюр, и рядом с ним вдребезги разлетелась бутылка, другие бросились бежать, заметив людей в форме. Девушка в балаклаве кинула коктейль Молотова в припаркованный автомобиль, а в эпицентре этого хаоса я увидела светловолосого парня. На нем белая футболка и рваные джинсы. Еще подросток. Он кричал, махал руками. Наши взгляды встретились, и мир замедлился. Отличный ход, режиссер.

Парень попытался забрать дубинку у полицейского. Движения резкие, отчаянные, словно он хотел быть услышанным. Требовал перемен, мира, где никого не трогают за то, что он родился с другим цветом кожи или статусом.

Глаза щипало, но я также увидела: второй полицейский достал из кобуры пистолет. Прицелился.

– Нет! Калеб!

Имя вырвалось из глубин памяти, из той части меня, в которой я не отпустила свою первую любовь. Вместо щуплого блондина я увидела Калеба.

Всегда думала, что это тоже режиссерский ход – человек видит то, чего нет. Так драматичнее. Но я правда увидела темные кудрявые волосы и дерзкую ухмылку. Калеб твердил о справедливости и не думал о безопасности: ни о своей, ни о чужой. Он рвался напролом, и я, снова пятнадцатилетняя девчонка, поддерживала его безрассудство.