Перед тем как пойти на кухню, я застыл перед зеркалом в спальне, раздумывая, надеть футболку или смутить Патрицию голым торсом. Она забавно реагировала на мою наготу, но… мы соседи. Всего лишь соседи. Мы не испытываем друг к другу никаких чувств, особенно теплых, которые вдруг пробудились в сердце, когда я понял, что она приготовила для меня выпечку. Снова.

Чертыхнувшись, я все же надел футболку и брюки. В конце концов, нет ничего плохого, что я становлюсь более человечным.

Заглянув в арку кухни, я перестал испытывать тепло – внутри разгорелся гребаный пожар. Патриция стояла у столешницы в белом коротком платье, сверху она повязала синий фартук, скрыв вырез на груди, но ее стройные ноги и без того сводили с ума. Пат смахнула муку с носа, поправила высокий хвост и несмело улыбнулась. Она выглядела так… мило. Я прикусил язык, чтобы не произнести комплимент вслух.

– Ты вовремя, бегун, – сказала Патриция вместо приветствия.

Она выполнила обещание – приготовила булочки «Синнабон». Подрумяненные, украшенные глазурью, они ждали меня на столе.

– Ага, – рассеянно ответил. – Я сбросил калории, нужно наверстать.

Пат отвернулась, вымыла руки и начала колдовать над напитками.

Мое жилье преобразилось: на крючках висели яркие полотенца, а на подоконнике стояли горшки с цветами. Я не стал иронизировать над магнитами, приклеенными на холодильник: «Люблю Нью-Йорк», «Нью-Йорк город мечты», «Все дороги ведут в Нью-Йорк».

– Мне взять билеты на новый спектакль?

– Я повышаю ставки. Перепишешь на меня свое завещание?

В иной ситуации мысли о наследстве вызвали бы во мне ураган неприятных эмоций, но я только кивнул.

Пат поставила на стол две кружки.

– Кофе? Спасибо.

– Тебе – отвратительный чай с молоком.

Я засмеялся.

Она сводила с ума. Каждой улыбкой, каждым колким словом, каждым проявлением заботы. И я поощрял безумие, несмотря на риск стать зависимым от нее.

Когда я доел четвертую булочку, то заметил – Патриция не съела ни крошки. Проглотив кусок, я воскликнул:

– Твою мать! Они отравлены?

– Что? – Пат растерянно заморгала. Ее брови сдвинулись на переносице, и она пробормотала: – Нет, Клоун. Ты нужен мне, чтобы платить аренду.

– В чем тогда дело? Ты как скисшее молоко.

– Спасибо, мастер комплиментов.

Она прикусила губу. Опустила глаза. Нахмурилась.

– Патти?..

– На ужине я рассказала, почему ушла из Киноакадемии.

– Помню.

Мне не нравилось, к чему она клонит. Я снова хотел убивать.

– На роль в спектакль я попала не потому, что проходила мимо «Маджестика». Меня заметил один из актеров, мы виделись в коридорах Академии.

– Так…

– Он сказал, что запомнил меня. Но тогда почему не запомнили режиссеры? Почему не брали на роли? – Пат взяла булочку и принялась медленно разворачивать ее, слой за слоем. Мелодичный голос звучал глухо: – Первый год я не переживала. Мы все были в равных условиях. Но спустя время однокурсники получили роли: сначала в массовке, следом – эпизодические, а кто-то дорастал до главных. Мне же не везло совсем. Ни в стенах Академии, ни за ее пределами. – Я схватил Пат за руку, перепачкав и свои пальцы в белом креме, и выразительно посмотрел. Она оставила несчастную выпечку на тарелке и заговорила снова: – К третьему учебному году я поняла, что похвастать нечем. Внешность яркая, но я недостаточно талантлива…

– Слова каких-то придурков, а не режиссеров со всего мира, – напомнил я. Патриция проигнорировала мою реплику.

– Все началось, когда я перешла на второй курс. Я два года, – всхлипнув, она секунду молчала, – два! – пыталась пробиться на сцену. Можешь представить? Ни одной роли. Никчемная.

Она ринулась к раковине и пару минут смывала под проточной водой крем с пальцев. Ее плечи тряслись от рыданий, а я будто прирос к стулу. Ненавидел женские слезы. Они ставили меня в тупик, если не я был им причиной. Когда Пат повернулась, то ничего, кроме слегка покрасневших век, не говорило о ее слезах. Она вновь сосредоточилась.

– Однажды мне сказали: вы красивая, но мы вам не верим. В вас нет трагедии. О, знали бы они… – Патриция осеклась, будто сообщила лишнюю информацию. Поджала губы, коротко улыбнулась. – Поэтому я пошла в другой бизнес. В грязный бизнес. Все началось с фотосессий. Красивое белье, удачный свет. Я красивая. Правда, Джон?

Я прищурился. Мой ответ не требовался. Конечно же, мать ее, она красивая. Даже красивее, чем я хотел бы.

– В порно морально разлагаются. Актрисы распадаются на куски.

О чем она? Что за дерьмо? Стиснув руки в кулаки, спросил:

– Они принуждают тебя к чему-то?

– Нет. Договоры прозрачны. Но я хочу большего. Понимаешь?

Я отрицательно помотал головой. Ни хрена я не понимал.

– Вот мы и подобрались к главному, Джон…

Вытирая ладони салфеткой, я замер. Мне не по душе ее пауза.

– Обучи меня, – попросила Патриция. – Хочу понизить свой болевой порог. В порноиндустрии лучше всего продается жестокость и боль. Я не хочу, чтобы меня травмировали любители. Я не доверяю никому.