Она требовала разрядки и облегчения. Но я крепко держал Пат, не позволив так легко отделаться. Пряжка ремня звякнула, молния разошлась. Я достал готовый член, раскинул ее ноги и вошел, сорвав с ее губ протяжный стон, а у себя – все предохранители. Киска сомкнулась и запульсировала вокруг моего члена. Я ритмично задвигался и задал новый вопрос:

– То, как я трахаю тебя, а ты принимаешь – не настоящее?

– Сэр…

– Отрицай сколько угодно, но тело все сказало за тебя.

После этих слов я увеличил темп и несколько раз ущипнул ее клитор.

Пат взорвалась: эхо ее стонов звенело в моей голове, а я вбивался в нее, аккуратно придерживая и сохраняя баланс между грубостью и осторожностью. Через несколько минут я кончил. Черт побери. Это было восхитительно.

В голове стоял приятный туман, на сердце – легкость, и я не знал, как выживу, если Кошечка пошлет меня на хрен. Я бы назвал свое состояние счастьем. Да… Счастьем. Я надел боксеры, лег рядом и прикрыл глаза.

– Ты! Придурок! – Патриция врезала мне кулаком в грудь, выбив из легких весь воздух. – Сволочь!

– Остановись, сумасшедшая! – Я подскочил и отодвинулся от нее. – Когда мы поменялись ролями? Хватит меня бить!

Она сидела обнаженная, блестящая от пота, сексуальная и… злая. Скрестила руки на груди, снова выругалась. Ее зеленые глаза сузились.

– Что ты сделал со мной?! Я хочу боли! От тебя! Только от тебя, – закончила шепотом. Из ее рта вырвались всхлипы.

Пат закрыла лицо руками и разрыдалась.

Какого черта? Секунду я медлил. Что-то внутри сжималось и разжималось. Пат заливалась слезами, и раньше подобное поведение вызвало бы во мне раздражение. Что за слабачка? Тебе не место в Теме. Но рядом со мной не случайная саба, а моя Пат. Моя…

Я обнял ее, накрыл собой и готов был защитить от всего мира. Ее плечи тряслись, всхлипы переходили в вой.

– Хочешь, тоже делай мне больно. Я выдержу.

Она отстранилась и посмотрела на меня покрасневшими глазами. Ее маленький носик опух, а губы дрожали. И я еще никогда не видел зрелища прекраснее. Многие девушки плакали в моем присутствии – от злости, от боли, от облегчения. Но ее слезы… Они значили что-то другое.

– Я тоже меняюсь, Пат, – сказал честно. Закрываться, шутить, отрицать – уже не выход. – Мне нравится, когда тебе больно, потому что ты позволяешь причинять тебе боль. Но сейчас, когда тебе больно там, – указал на ее сердце, – мне ни хрена не нравится. Что я могу сделать для тебя?

Она помотала головой.

– Наверное, я рехнулась. Хогарт прав, эта индустрия… из-за нее в моей голове произошел какой-то сдвиг.

– Хогарт?

– Неважно, – Пат утерла слезы. – Да, мне понравилось. Настолько понравилось, что я поняла – ты был прав. Я хочу всего этого… с тобой.

– Моя любимая фраза «ты был прав», после «спасибо, Голдман», – я гордо выпятил грудь и получил удар под ребра. – Ай! Нам пора внести изменения в контракт: нельзя бить своего Доминанта.

– Заткнись и поцелуй меня, Клоун.

Я говорил, что мне не нравится подчиняться женщинам? Такие приказы я готов исполнять каждый день, каждый час, каждую гребаную секунду. Притянув к себе и зарывшись пальцами в ее волосы, я целовал Кошечку долго и страстно.

– Расскажем о нас после спектакля. Сейчас мне нужно думать только о выступлении. – Патриция стояла у зеркала и подкрашивала ресницы.

Я лежал на кровати, наблюдал за Пат и не мог не думать о том, что скоро она каждый день будет вот так собираться после ночи в моей постели.

– Джон? – Пат серьезно посмотрела. – Ты не против?

– Хм… Кошечка или трусливый мышонок? – попытался разрядить обстановку. Мне хотелось кричать о нас всему миру, но я как никто знал, насколько ей важен спектакль. – Конечно, сладкая. Но я все равно считаю, что твоим родителям нужно знать, на что ты пошла ради них.

Я не понимал, почему мне было важно, чтобы они приняли все стороны Пат. Возможно, потому что я сам не сыскал одобрение отца, а может, не мог видеть, как Патриция несет груз на своих плечах – нужно обсудить этот вопрос на следующем сеансе с психотерапевтом.

– Моим родителям нельзя ни о чем знать! Ни в коем случае, Голдман! – Пат подошла и пригрозила мне кулаком. – Ни в коем случае!

– Хорошо-хорошо, – я встал и притянул ее к себе. – Обещай, что после спектакля у тебя не будет никаких отговорок. Дерек и Астрид все узнают, а ты… – я оставил на ее губах поцелуй, – ты станешь моей.

Пат несмело улыбнулась:

– Мне впервые не хочется треснуть тебя за такой пафос.

Патриция Болдуин

В бруклинском Грин-Вуде ничто не напоминало о суете Нью-Йорка: не грохотало метро, не спешили прохожие и не доносился вой полицейских сирен. Будто очередной Центральный парк: высокие деревья, красивые памятники, живописный пруд. Но вместо семей на пикниках всюду могильные плиты. Сотни людей, чьи жизни закончились, – и я могла быть одной из них. Эта мысль не пугала, скорее… давала сил: пока я дышу, у меня есть возможность все исправить – совершать добрые дела, идти к целям, любить…

Любить.