Кошечка – да, сейчас я имел полное право так ее называть – замерла. Но в ее покорности был вызов: подбородок вздернут, брови нахмурены. Мне чертовски хотелось выпороть ее девятихвосткой или проколоть соски… Во рту пересохло. Я вспомнил кровь на своих руках и панику, сковавшую горло. Смогу ли я причинить ей боль после того, как едва не потерял?

Пальцы дрожали, когда я подошел к Пат сзади и расстегнул платье. Ткань упала на ковер, демонстрируя в полумраке соблазнительные изгибы. Я провел ладонью по гладкой коже, поднимаясь от щиколоток до бедер. Пат шумно вдохнула, а я повернул ее к себе лицом и погладил по лобку.

– Мне нравится, когда ты молчишь, – подтрунил я.

Она нетерпеливо дернулась, и я вцепился в ее талию. Посмотрел на повязку, охватившую левое бедро. Выглядело не так страшно, как неделю назад, но я все равно сглотнул отчего-то горькую слюну. Дотронулся до ее ранения, аккуратно погладил. Пат втянула носом воздух, и мышцы ее пресса сократились. Две стороны моего сознания боролись: инстинкты, следуя которым я любил истязать девушек, и что-то более человечное – желание оберегать. Например, уложить на кровать и долго трогать.

– Ай! Ты чуть не сломала мне нос коленом! – рявкнул я. Удар был несильным и причинил больше неудобств моему эго, чем мне. – Я возьму у Дерека урок по связыванию!

Пат что-то протестующе промычала.

– Не церемониться с тобой? – я вонзил пальцы в ее ягодицы.

Сладкие стоны ласкали слух и, разумеется, поднимали член.

– Как скажешь, маленькая соплячка.

Она закатила глаза от удовольствия и вновь сделала выпад, но я успел уклониться. Пат требовала продолжения. Во власти предстоящего удовольствия она забыла о своем правиле «не подчиняться». Ее соски затвердели и выпирали сквозь тонкий бюстгальтер, а на белье сверкнуло мокрое пятно. Возбуждение и мне туманило разум. Я подвел Пат к кровати, снял с нее обувь и приказал лечь на живот. Освободил от белья. Вдохнул ее запах, пару раз провел ладонями по округлостям. Руки чесались, но я сдержался и не тронул ее ягодицы. Успокаивала мысль: когда Пат восстановится, я задам ей хорошую порку.

– Подними ногу дважды, если захочешь прекратить, – объяснил я, потому что лишил ее и голоса, и возможности двигать руками. – Поняла?

Она согнула здоровую ногу, чудом не вмазав мне в нос. Опять. И ее дерзость отозвалась пульсацией в члене. Верно говорят, в каждом садисте есть частичка мазохиста. Мы пробуем на себе некоторые пытки, а стоит встретить достойного соперника, не против испытать боль и от него.

Но сегодня в планы входило довести мою сабу до исступления. Я взял из шкафа подсвечник с тремя красными свечами, зажег их и поставил на тумбочку. Пламя гипнотизировало, и Патриция смотрела на искусство огня, в то время как я медленно водил ладонями по ее плечам, лопаткам, спине и бедрам. Уловка сработала: массаж ее расслабил.

Я наклонил подсвечник с подтаявшими свечами. Пат вздрогнула, когда воск закапал ей на поясницу. Алые капли украсили ее спину, и я шумно сглотнул. Ассоциация с кровью исчезала. Кошечка в безопасности. Здесь, со мной, она всегда в безопасности. Я стер воск с покрасневшей кожи и просунул руку между ее бедер. Пальцы утонули в липкой влаге, а сквозь кляп я услышал нетерпеливый возглас.

Опираясь на руку, я наклонился и спросил:

– Тебе нравится такая боль?

Она закивала в знак согласия. Дернула бедрами, насаживаясь на мои пальцы, и вскрикнула. Этот крик мне не понравился. Перевернув ее лицом, я быстро расстегнул кляп и снял наручники.

– Потянула шов, – объяснила Пат. – Продолжай. Умоляю.

Ее глаза затянуло поволокой. Губы приоткрылись. Я не сдержался и украл ее поцелуй. Касание языка к языку вызвало ток по всему телу. Едва нашел силы не трахнуть мою сабу сейчас же.

Я снова взял подтаявший подсвечник и начал капать ей на живот. Пат застонала в голос, и это было самой красивой музыкой для моих ушей. Опера, проверенная веками, меркла в сравнении с просьбами продолжить.

– Закрой глаза, – сказал я, и Пат выполнила указание. Ее потрясывало от возбуждения.

Я заглянул в морозилку маленького черного холодильника и достал кубик льда. Корочка воска уже подсохла, поэтому я заменил его свежими каплями – они текли ниже, мягко обжигая лобок и набухший клитор. Пат закричала, попыталась сжать бедра, но я остановил ее ребром ладони. Она глубоко, рвано дышала, но глаза не открывала. Возбуждение в моих брюках уже причиняло дискомфорт. Я задул свечи, отставил подсвечник и сгреб высохший воск. На смену обжигающей боли пришел холод. Когда я провел подтаявшим кубиком льда по ее киске, Пат едва не кончила. От перепада температур ее тело взбесилось, и мне пришлось придержать ее, чтобы она не дергалась и снова не потревожила шов.

– Это не по-настоящему? – спросил я, скинув рубашку и торопливо расстегивая брюки. – То, что ты испытываешь. Грань между болью и удовольствием. Экватор наслаждения.