— Я не могла отказаться от обучения, будь то владение мечом или соблазнение, и у меня не было никого, даже Холланда, с кем я могла бы по-настоящему поговорить.

— Обучение? По соблазнению? — Эш говорил так, будто каждое слово резало ему горло. — Сколько тебе было лет, когда это началось?

— Я была еще недостаточно взрослой, чтобы справиться с этим, — тихо призналась я. — Сначала мне было страшно. Я помню, как умоляла Холланда не отпускать меня, но… — я закрыла глаза и покачала головой. — Эта часть моей жизни была такой… странной.

— Я могу придумать слово получше, чем — странная, — пробурчал он.

— Я имею в виду, что мне было стыдно делать то, чему меня учили, и я не знала, как к этому относиться. Иногда это было приятно, но… это также казалось неправильным.

— Потому что это было неправильно, — сказал он.

— Я знаю, — я вздохнула. — Думаю, может быть, я тоже тогда это понимала. Но я не могла сказать — нет. Я не могла сказать, что не хочу этого делать. У меня не было выбора ни в чем. И я.… я больше не хотела этого делать. Вот и получилось, что я решилась, но то, что произошло.

Эш выглядел потрясенным, как будто кто-то вонзил кинжал ему в грудь.

— Я пожалела об этом, как только проснулась. Мне было стыдно. И я ненавидела то, что чувствовала, — мои губы раздвинулись, вызвав низкий рык. — Я до сих пор ненавижу, что моя голова не работает так, как должна. Понимаешь? Как будто были — и до сих пор есть — другие люди с худшим детством и опытом, и они ни разу не подумали о том, чтобы попробовать или сделать что-то подобное, — я рассмеялась, но юмора в этом не было. — Но я сделала.

— Мне очень жаль, Сера, — прошептал он. — Все те времена, когда я говорил, что ты не ценишь свою жизнь. Я не знал. Если бы знал, никогда бы так не сказал.

— Тебе не нужно извиняться, потому что это правда. Или было правдой, — сказала я, прижимая край одеяла к подбородку. — Я не ценила свою жизнь. До тех пор, пока не решила, что хочу жить — когда казалось, что уже слишком поздно. Ты — часть причины. Я имею в виду, дело не только в тебе. Дело еще и в обретении контроля. Чувство собственного достоинства. Я больше не была пустым сосудом. Я стала кем-то, и ты помог мне в этом. И я…

Я подняла голову и увидела, что Эш наблюдает за мной с того места, где он стоял у перил, его глаза блестели.

Я смочила пересохшие губы.

— Ты… ты питаешься от Рейна.

Эш застыл на месте.

— Вот почему иногда тебе не так холодно, — сказала я, и в груди у меня снова заныло. — Тебе пришлось пойти к нему, потому что я не могла тебя обеспечивать.

— Сера, — Эш отшатнулся от перил. — Ты обеспечиваешь меня. Ты даешь мне все, что я только могу пожелать.

— Кроме того, что тебе нужно, чтобы выжить. Все в порядке… — я поморщилась. — Нет, это не нормально. Я хочу сказать, что я не злюсь на тебя или что-то в этом роде. Это заставляет меня любить тебя еще больше, потому что я знаю, как тебе тяжело питаться от других. Я злюсь на себя.

Его руки сжались в кулаки.

— Не злись на себя. Колис…

— Он забрал это у меня. У нас. Я знаю. Ты был прав, когда сказал это.

— Мне плевать на правоту, — он подался вперед и опустился передо мной на колени. — Я сделаю все, чтобы ты не испытывала страха, Сера.

— Я знаю, — давление стало сокрушительным, грудь сдавило, словно огромная рука пыталась перехватить дыхание. — Ты никогда не вызывал у меня страха. Я знаю, что ты не причинишь мне вреда. Я просто… Мои мысли возвращаются туда, к Колису. Я была в этой клетке, а он…

Эш потянулся ко мне, но вместо этого положил руки по обе стороны от меня.

— А он…?

Я уже открыла рот, но тут слова сами собой поползли к горлу.

— Он полностью контролировал меня. Что я ношу. Что я ем. Куда я хожу. Он выставлял меня на всеобщее обозрение, как будто я была чем-то вроде экспоната. Или домашнего питомца. Даже когда он устраивал суд. И знаешь, что самое поганое? Ему нравилось, когда я пыталась сбежать или он меня пугал. Ему это нравилось. И не потому, что он гребаный кусок дерьма, а потому, что это напоминало ему о Сотории. Боги… — я потянула за швы на халате. — Ему не нравилось, когда я болтала без умолку. Потому что бывали моменты, Эш, когда я не могла притворяться. Просто не могла. И когда это случалось, не имело значения, что он верил, что я Сотория.

— Что? — его голос был ровным, но тонким. — Что он делал?

— Он почти всегда контролировал себя, и, боги, это было страшнее. Видеть, как он доходит до края, а потом отступает? Я чувствовала себя так, будто постоянно нахожусь на краю обрыва. Я знаю, это не имеет смысла, но это… это было хуже цепей.

Эш шумно вдохнул.

— Цепи?

— Я.… — я уставилась на его плечо. — Это было из-за Весес.

— Я убью эту суку.