Ее пальцы судорожно цепляются за мои плечи, словно она намеревается как можно дольше удержать меня здесь, в этой комнате, в этом хрупком, зыбком мгновении.

— Мне необходимо подготовить отряды для операции и дать последние распоряжения командирам, которые останутся здесь, чтобы защищать город. — Говорю я тихо, испытывая боль, которую невозможно сравнить с последствиями ни от одной раны. Боль от разрыва связей, которые дороже собственной жизни.

— Я понимаю, — Ила обхватывает мое лицо ладонями, смаргивая выступившие слезы. — Я буду ждать… и молиться Ассуру. Мы все будем молиться за вас. Ты можешь не верить, но шаманы пророчат тебе победу.

— Ила, — мягко останавливаю я.

Наклоняюсь и целую сухие горячие губы — исступлённо, жадно, с той непроизвольной тоской, с которой целуют, когда не знают, выдастся ли ещё шанс. Пока ещё могу. Пока ещё дышу её теплом.

— Белый вождь принесет миру спасение, — упрямо шепчет она, когда воздух между нами сгорает, когда губы начинают саднить, а сердечный ритм захлёбываться в муках боли.

— Я вернусь к вам, — отвечаю, уткнувшись лбом в её висок. — Вопреки всем богам.

— Не говори так… — она качает головой с тихим упрёком, как будто боится, что одними словами я навлеку беду. — Не отказывайся от благословения небес.

Чуть отстранившись, Иллана быстро расстегивает шнурок на себе и надевает свой оберег мне на шею. Её пальцы дрожат, по щекам стекают дорожки слез.

— Он защитит тебя, — произносит она с отчаянной верой.

— У меня уже есть зачарованный браслет, — мягко говорю я, подняв руку и демонстрируя ее подарок на своем запястье, который ни разу не снимал последние восемь лет. Нить не порвалась за все эти годы. Не истёрлась. Как и наша связь. Как и моя клятва.

— Двойная защита тебе не помешает, — она пытается улыбнуться и сдавленно всхлипывает, когда я беру ее ледяные пальчики в ладони и нежно целую.

— Ты — мой талисман, Ила. Ты. И наши дети, — прижавшись губами к ее макушке, в последний раз вдыхаю дурманящий аромат и нехотя выпускаю жену из объятий, словно отрывая кусок собственной души.

Затем медленно приближаюсь к сыновьям. Богдан и Мирон. Две крошечные вселенные, ради которых стоит выжить, ради которых стоит умереть, — если придётся.

Опустившись на колени перед кроватью, обнимаю сразу обоих, притягивая к себе, и чувствую, как трепещут их маленькие сердца. Мирон судорожно сопит, стиснув губы, чтобы не заплакать. Мой маленький солдат, которому уже сейчас приходится учиться держать удар. Смелый, упрямый и гордый. Я был таким же в его годы, и от этого грудную клетку заполняет острая безжалостная нежность.

Старшего сына мы назвали в честь Мира — той мечты, ради которой мы все ещё держимся за жизнь на этой выжженной земле. Имя младшему Иллана выбирала сама, решив, что лучшего для Богом данного ребенка и придумать нельзя. Она верит, что такие дети рождаются для спасения. Ему всего пять. Но он уже держится как воин, даже, когда зарывается лицом мне в грудь, пытаясь спрятаться от ужаса, от неизбежности, от той реальности, которую мы должны будем оставить им.

Я держу их крепко, как будто могу одним объятием заслонить от всего, что рвётся в этот мир снаружи, — от огня, тьмы и боли. От Аристея. От войны.

— Послушайте меня, — мягко, но с нажимом говорю я.

Дети замирают. Даже Богдан, который обычно вертится как юла, сейчас смотрит мне в глаза — серьёзно и по-взрослому.

— Мне нужно уйти. Но я обязательно вернусь. Я буду драться, пока бьётся мое сердце. За вас. За наш дом. За то, что мы сможем воссоздать и построить, когда всё это закончится.

Мирон всхлипывает и, не выдержав, обнимает меня крепче, упираясь мокрым носом в мою шею.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — срывается с его губ.

— Знаю, — хрипло шепчу и говорю то, в чем когда-то отчаянно нуждался сам. — Я бы отдал всё, чтобы остаться. Но отец не всегда может быть рядом. Зато он может быть тем, кто пойдёт первым, чтобы однажды вы не боялись следовать за ним.

Я медленно провожу ладонью по светлым волосам сыновей, пытаясь через прикосновение запомнить этот момент, выжигая их черты на изнанке своего сердца.

— Когда станет страшно, — вспоминайте, что у вас есть отец. И он сражается. Не сдается. Значит, и вы не должны.

Они синхронно кивают, растирая ладошками слезы. К горлу подступает горький ком, веки нещадно жжет горечь близкого расставания. Но я не имею права показать им свою слабость. Не сейчас. Никогда.

Теперь я понимаю, что чувствовал мой отец, когда обнимал меня в больничном изоляторе Полигона восемь лет назад.

«Я не думал, что будет так тяжело».

Если бы я мог вернуться в тот день… хотя бы на миг, но с опытом того, что знаю сейчас, — все могло бы сложиться иначе.