— Две, — отсекаю я. — Первая: не допустить развертывания остатков арсенала, зачистить и законсервировать объект. Вторая: выйти на Ариадну. Пуск ракет произведён из шахт, расположенных в сорока километрах от Драссиана, а одно из гнезд Аристея находится прямо под ним. Маяк показывает, что моя сестра там.

На мгновение в глазах Беловой мелькает что-то похожее на замешательство.

— Гнезда? — переспрашивает она.

— Неужели есть то, чего ты не знаешь, полковник? — цинично бросаю я.

При упоминании Аристея и анклавов она даже глазом не моргнула, но о созданной им подземной структуре, похоже, и правда слышит впервые.

— Ладно, коротко поясню. У него есть семь гнёзд — убежищ, центров дислокации, называй как хочешь. Мы используем термин "гнёзда". Каждое находится под одним из анклавов и связано с другими разветвлённой сетью подземных туннелей. Он перемещается между ними на скоростном составе, редко задерживаясь в одной точке надолго. Именно поэтому нам нужно ускориться. Теперь все понятно?

— Не совсем, но я разберусь.

— Значит, разделение сил, — глухо комментирует Микаэль.

— Именно, — коротко подтверждаю я. — Фостер поведёт группу к шахтам. Задача — заблокировать доступ и удерживать оборону. Я возглавлю отряд в туннелях. Ведущий биохимик из освобождённых в «Аргусе» едет с нами. Полковник Белова — тоже.

— Времени почти нет, — напряженно бросает Лена.

— Времени у нас больше нет совсем, — отрезаю я.

Белова делает полшага вперёд, не сводя с меня прямого взгляда:

— Архивы, — напоминает она, указывая на дешифратор со все ещё активированным интерфейсом.

— Да, — киваю. — У тебя два часа. Пробей всё, что передал президент. Точнее то, что успеешь. Особый акцент — нестандартизированные файлы, схемы, рукописные пометки. Архив был передан неслучайно. Отец знал, что этот день может наступить.

Фостер сжимает челюсти, взгляд его становится тяжёлым, как свинец.

— Значит, всё-таки готовился.

Я в этом и не сомневаюсь. Отец всегда просчитывал всё наперёд. Даже когда казалось, что контроль ускользает. Даже тогда, когда весь мир ещё верил в иллюзию незыблемой защиты. Он не спас Улей. Но возможно, Дэрил Дерби и не собирался его спасать…

На какое-то время в помещении становится тихо, как в могиле. Приказы отданы. Маршруты определены. Дальше только путь. Без гарантий и права на ошибку.

Я опускаю голову, на мгновение застывая над пустыми контурами карт в своём сознании. Провожу ладонью по лицу, стирая липкую усталость.

Пора.

Я вспоминаю о главном. О тех, ради кого стоит сражаться даже тогда, когда всё вокруг рушится и катится ко всем чертям.

Иллана. Богдан. Мирон.

Их лица вспыхивают в сознании ярче любого плана, любого долга. Их жизнь — мой последний неприкосновенный приказ.

Дальше — только война. Неравная по силам, жесткая и кровопролитная.

Вернутся не все… Нас ждут грязь, кровь, адская боль и неизбежные потери.

И я приму это. Я готов.

Но прежде… прежде я должен выполнить долг, который стоит выше любых приказов.

Долг человека. Долг мужа. Долг отца.

Я резко разворачиваюсь и, срываясь с места, направляюсь к выходу. Ни секунды промедления…

Пока ещё есть на что опереться.

Пока сердце бьётся не только ради войны, а ради тех, кто останется после.

В детской тихо. Из окон тянется холодный солнечный свет, тонкими скупыми полосами отражаясь от полированных поверхностей, дрожащими бликами цепляясь за стены, за игрушки, за книги на полках. В воздухе витает аромат горячей выпечки, луговых трав и куриного бульона, — запах дома, уюта и жизни, которые сегодня кажутся особенно хрупкими и уязвимыми.

На столе аккуратно накрыт обед: три тарелки супа, над которыми поднимается лёгкий, почти невесомый пар. Но никто не прикоснулся к еде. Ни Иллана, ни наши мальчишки.

Они устроились на кровати Мирона, тесно прижавшись друг к другу, словно маленькая осаждённая крепость в огромном и враждебном мире. И страх, старый, древний страх, который десятилетиями живёт в каждом доме Астерлиона, сегодня ощутимее заполонил всё пространство. Насыщенный, тяжёлый, тягучий. Его можно почувствовать кожей, вдохнуть вместе с воздухом.

Когда я вхожу, Иллана вскакивает и в ту же секунду бросается ко мне.

В ее глазах тревога и вселенская тоска. Я ловлю жену в объятия, прижимаю к себе, вдыхаю аромат её волос, зарываясь пальцами в золотое руно, словно в последний оплот тепла и надежды. Крепко сжимаю ее талию, привлекая к себе, жадно всматриваюсь в обожаемые черты, любуясь, запоминая, прощаясь и прося прощение…

— Когда? — дрожащим шёпотом срывается с её полных губ.

Я сглатываю тяжёлый ком в горле.

— У меня есть несколько минут.

— Минут… — шепчет она в ответ, и отголоски этого слова, как крошечная трещина, пробежавшая от нас к той бездне, что уже разверзлась за горизонтом.