Он разворачивается, направляясь в сторону своего помпезного трона, из-за которого снова появляется медведь, неуклюже приближаясь к хозяину. Я инстинктивно застываю на месте, на миг задержав дыхание. Огромные и опасные мишки забавные и милые только на картинках. В реальности же вызывают естественный страх и желание бежать прочь сверкая пятками.

— Нет, дорогой, — Аристей мягко останавливает своего ручного зверя. — Побудь здесь. — И с театральным вздохом, обращённым ко мне, добавляет: — Ни минуты не может без ласки, иногда это так утомляет…

Эрик Дерби

— Улей… обречён. Началось…

Контакт резко обрывается, вызывая стойкое ощущение обрушившейся, и без того хрупкой, связи между нашими мирами. Рация смолкает, оставив после себя звенящую тишину, что, затаившись в стенах, шепчет прямо у меня под кожей, отзываясь назойливым отголоском из той действительности, где ещё оставалась надежда. Сердце останавливается, сбивается с ритма, как кадр, застывший на испорченной и ненужной теперь ленте реальности. Мир вокруг словно замирает в прозрачной капле времени: свет тускнеет, звуки стихают и словно втягиваются внутрь, оставляя за собой безмолвный и безликий вакуум. И даже воздух кажется неподвижным, застывшим на границе между прошлым и настоящим, которое уже не отменить, не исправить, не обернуть вспять.

Я все еще вижу потрясённые лица Беловой и Фостера — расплывчатые, словно нас разделает запотевшее стекло. Они что-то говорят, нервно жестикулируют, пытаясь пробиться ко мне, добиться реакции.

Но я не слышу их… Они — фоновый шум.

В голове пульсирует единственная мысль: «Улей обречен».

Вслед за ней всплывают образы.

Мама.

Отец.

На меня обрушиваются воспоминания, которые ничем не перекрыть и не вырвать из сердца. Прикосновения ласковых рук, звонкий смех сестры, нежная улыбка матери, строгий взгляд отца. Перед глазами четкая картина: я вижу их силуэты, вырезанные из призрачного прошлого. Наш оплот нерушимости, где звучали настоящие голоса, даже если стены были выстроены на лжи и страданиях тех, кому не повезло родиться на верхних ярусах столичного острова.

Я хотел сломать тоталитарную систему, скрытую под иллюзорной маской порядка и мнимой защиты. Хотел вырвать гнилые корни и посадить новое дерево. Справедливость. Равные права. Единство в войне с опаснейшим врагом человечества. И надежда сохранить то, что делает нас людьми. И в этом списке я не оставил ничего для себя…

Но теперь, когда огненные стрелы летят в обнажившееся сердце Корпорации, я не испытываю ни облегчения, ни свободы. Только обугленные остовы надежд и пепел собственного выбора. Я слышу приговор, но не как командующий и стратег, а как сын. И этот приговор звучит не в зале суда. Он прорывается сквозь радиошум. Будто сам мир передаёт вердикт через старую рацию, где каждое слово, как удар лезвием по коже.

Запуск гиперболических ракет возможен только с президентского уровня. Только один человек на планете имел такую власть. И этот человек должен был быть недосягаем всегда.

Но ракеты уже в воздухе.

Значит, кто-то взломал доступ.

Аристей.

— Сука, — из горла вырывается глухое рычание.

В бессильной злобе я скидываю со стола какие-то бумаги. Лена вскакивает с места и начинает машинально собирать их, в то время как Мика решительно шагает вперед и опускает руку на мое плечо, словно собираясь встряхнуть.

— Мы. Сами. Открыли ему двери, — бросаю ему в лицо.

Он не возражает и отводит глаза, отлично понимая, что я имею в виду.

Агенты «Сети» были встроены в цепочки командования Водного Щита. В логистику. Я курировал эту часть. Я открывал им доступ. Они должны были подготовить переворот, но пока мы прокладывали пути, Аристей уже стоял за штурвалом.

Мои пальцы дрожат, в глазах темнеет, будто кто-то сорвал все предохранители.

— Это моя вина, — прорывается хриплый шепот сквозь обожжённое болью горло. — Он взял наше оружие и повернул его против нас.

Фостер молча пережидает бурю, что сейчас беснуется в моей душе. Я отступаю на шаг, упираясь руками о край стола. Он холодный, как сама реальность, рухнувшая на наши головы тяжестью каменной лавины. Смерть Улья не застала нас врасплох, нет. Она шла за нами по следу, и я сам распахнул перед ней ворота.

Да, это моя вина.

И моя ответственность.

Я медленно выпрямляюсь, собирая разрозненные мысли в стальной кулак. Где-то там, за океанами, горит самый защищенный остров Корпорации, в недрах которого были рождены наши мечты и наши кошмары. А здесь, в Астерлионе, сквозь трещины подземных артерий Аристея, прорывается к свету новый ужас.