Подняв голову, я смотрю на своё отражение в небольшом зеркале, заключённом в раму из состаренного серебра. Мокрые пряди волос прилипли к вискам и шее, в зеркале — отражение глаз с уставшим загнанным взглядом.

— Держись, детка, — тихо шепчу я. — Ты же чертов «ключ», а дверей здесь хренова куча. Надо только отыскать правильную. Вот только с чего начать…

С досадой поморщившись, я осторожно отодвигаю край ткани на плече, решив осмотреть рану. Пальцы немного дрожат, но я быстро справляюсь с повязкой и в недоумении замираю. Вместо глубокого пулевого ранения — на коже едва заметный заживший рубец, светлый и тонкий, будто шраму несколько месяцев, а не максимум пара дней.

Как такое возможно?

Я лихорадочно перебираю в памяти события с момента пробуждения в поезде. С тех пор рана не причиняла серьёзной боли, скорее лёгкий дискомфорт, на который я в суете перестала обращать внимание. И вот теперь эта странная, почти мистическая регенерация ставит меня в тупик. Такое ускоренное выздоровление не могло произойти без вмешательства извне, без действия какой-то чуждой силы.

Моё сердце пропускает удар.

Неужели это М-вирус? Тот самый, который по логике событий должен был начать разрушать меня изнутри? Однако я совершенно не чувствую себя больной или зараженной. Наоборот, силы возвращаются ко мне с неожиданной быстротой.

Пальцы невольно тянутся к старому, давно зажившему шраму на животе, напоминающему о нападении мутантов на катер и… гибели Эрика. Чёткие детали того дня так и не вернулись до конца. Отец убеждал меня, что мой разум просто стёр самые ужасные моменты, пытаясь защититься. Я верила ему. Хотела верить. Но теперь… теперь в голове всплывают тревожные сны, странные видения, в которых не было никаких мутантов. Только голоса, лица и силуэты, мелькающие в дымке забвения, знакомые и одновременно чужие.

После того трагичного дня многое в моей жизни переменилось, если, конечно, я могу полагаться на собственные воспоминания восьмилетней давности. Что-то же из них должно быть правдой… Например, странные регулярные медицинские осмотры, во время которых у меня брали кровь, а родители и медики не считали нужным объяснять мне, для чего это делается.

Еще один подозрительный момент — перед моей отправкой на Полигон, мама в категоричной форме запретила мне рассказывать кому-либо, что я была на том катере. Зачем убежать меня что-то скрывать, если можно было просто избавиться от воспоминаний. Или все далеко не так просто и однозначно?

Я застываю перед зеркалом, почти не ощущая себя в пространстве. Пальцы непроизвольно гладят рваный белесый шрам на животе, и мое сознание уносится вслед за вспыхнувшим воспоминанием.

«В мои ноздри проникает резкий запах антисептика и стерильной чистоты. Яркий, бьющий в глаза свет потолочных ламп отражается от белых стен медицинского отсека, ослепляя и заставляя невольно щуриться. Вокруг моей койки снуют люди в белых комбинезонах и защитных масках. Они что-то тихо обсуждают, делают пометки в планшетах, но я не слушаю их, и мне совсем не страшно, и кажется, что все хорошо, ведь рядом со мной папа и мама.

Я сижу на кровати, неловко сжимая в ладони большое зелёное яблоко, сочное и невероятно ароматное. Вчера яблок не было, вчера вообще ничего не было, кроме темноты и боли. Но сегодня уже легче, гораздо легче.

— Папочка, — я осторожно касаюсь ладонью живота. — Мне уже почти не больно. Скажи… я могу увидеть Эрика? Он же здесь?

Мама резко вскидывает голову, и в её взгляде мелькают страх, смятение, нежелание говорить. Отец молчит, хмуро переглядываясь с ней. Между ними повисает напряжённая пауза, и я чувствую, как сердце сбивается с ритма.

— Это невозможно, — тихо произносит мама, глядя исключительно на отца. — Ещё вчера врачи боролись за ее жизнь, а сейчас…

— Я чувствую себя лучше! — возмущенно встреваю я. — Позовите Эрика! Мне нужно ему что-то сказать. Очень важное!

Отец осторожно берёт маму за локоть, мягко, но настойчиво уводя чуть в сторону от моей кровати. Их голоса звучат приглушённо, я слышу лишь обрывки разговора:

— Всплеск показателей… временная активация… он уловил ее… защищает… стабилизируется…

— Но это опасно… — шепчет мама. — Что, если она…

— Контроль, наблюдение… она забудет, — твёрдо отвечает отец. — Я всё сделаю. Доверься мне, пчёлка.

Пчёлка? Почему папа так назвал маму? Никогда раньше он не использовал это странное слово. Я кусаю яблоко, пытаясь успокоить внезапно задрожавшие пальцы. А где Эрик? Почему они не говорят про него? В сознании настойчиво всплывает его взволнованное лицо и сказанные им тогда слова: «Клянусь, Ари, я покажу тебе настоящий мир. Он существует…»

Я должна узнать, что он хотел мне показать. Почему они молчат? Куда запропастился Эрик?»