Тишина зала глотает мою реплику, но от Харпера явственно исходит волна недовольства, которое я ощущаю кожей. Это место и всё вокруг слишком угрожающе масштабно для подобных фраз. Здесь не прощают иронии, особенно в адрес хозяина. И всё же я не собираюсь молчать, потому что тогда останется только молиться. А я не уверена, что ЭТОТ БОГ слышит молитвы.

— Когда-нибудь я отрежу твой язык, — раздраженно произносит Харпер и, качнув головой, идет вглубь зала, но не к самому трону (мог бы и примерить седалище пока хозяина нет), а огибая его справа.

— Надеюсь не для того, чтобы съесть, — хмуро отзываюсь я.

— Я еще не решил, — парирует он. — Боюсь отравиться. Ты идешь? — спрашивает он, не оглядываясь.

Честно говоря, оставаться здесь нет ни малейшего желания. Я обреченно вздыхаю и вынужденно следую за ним, чувствуя, как меняется под ногами фактура покрытия. Шаги становятся почти неслышными. Даже дыхание звучит неестественно громко. Нет ни людей, ни звуков. Лишь мы и удушающая тишина, но не мертвая, а наполненная незримым присутствием.

— Он… Аристей здесь? — спрашиваю почти шёпотом, глядя в сторону трона.

— Нет. Но он чувствует тебя. Нас, — пугающе спокойным тоном отвечает Кайлер.

Меня обдаёт холодом, и дело вовсе не в температуре. Что он имеет в виду? Камеры? Слежка? Или речь о чём-то ином, большем?

— Чувствует? — переспрашиваю я. — Это как?

— Поймешь, когда он захочет тебя увидеть, — пожимает плечами Харпер. — Ты и сейчас можешь обратить на себя его внимание, если сильно постараешься. Ты же ощущаешь его присутствие?

— Мне жутко и страшно. Я до чертиков напугана, шарахаюсь от собственной тени и каждую секунду боюсь, что ты снова проделаешь фокус с глазами и сединой в волосах. Не надо… Ладно? — сбивчиво тараторю я, снова затормозив и уставившись на пустой трон. — А в других гнездах…

— Пойдем. Я покажу твою комнату, — коротко бросает Харпер, не дав мне до конца сформулировать мысль.

— Тебе сюда, — Харпер толкает тяжёлую дверь и едва заметным кивком предлагает мне войти первой.

Я останавливаюсь на пороге спальни, словно готовлюсь переступить через временной разлом. Мне понадобилась как минимум минута, чтобы решиться сделать несколько шагов вперед. После сияющих коллекций артефактов, собранных со всего мира, после тронного зала, где в ослепительном свете люстр сплелись эпохи и стили, попасть в средневековые покои уже не кажется чем-то запредельным неправдоподобным. Но если в предыдущих залах этого странного поразительного места чувствовалось преклонение перед величием истории, то здесь неуловимо ощущается намеренное отречение от технологий и прогресса.

Тяжёлая деревянная мебель, искусно украшенная резьбой, высокий балдахин над массивной кроватью, драпировки из плотной ткани на имитации оконных проемов и стенах, — всё это создаёт ощущение замкнутого мирка, в котором время течёт по своим, давно устаревшим законам. В комнате не видно ни одного сенсора, голографического экрана или даже примитивного прибора, напоминающего о существовании цивилизации. Их не было и в других залах, но тут… тут акцент на отсутствии современных технологий воспринимается особо остро и буквально режет глаза. Создается впечатление, что Аристей сознательно убрал из своей цитадели любые напоминания о мире, где скоростной поезд курсирует по бесконечным туннелям подземной системы, где в вакуумных капсулах перевозят погруженных в искусственный сон женщин, а мониторы отражают ритм биометрических данных.

Контраст настолько разителен, что вызывает почти физическое головокружение. Почему же Аристей так тщательно отделил своё личное пространство от собственных достижений и технологий? Это не похоже на каприз, скорее на манифест и своего рода вызов миру, от которого он отвернулся, чтобы создать свой собственный. Мир, в котором он единственный повелитель времени и эпох. Мир, в котором прошлое, настоящее и будущее существуют только по его прихоти.

Немного осмелев, я прохожу еще на несколько шажков вперед, осторожно веду кончиками пальцев по деревянной поверхности стола, ощущая приятную шероховатость старого лакового покрытия. Над массивным комодом в золочёной раме висит зеркало, отражающее моё удивлённое, слегка встревоженное лицо. На бледных щеках подсохшие брызги крови, всклоченные волосы торчат во все стороны, в глазах горит безумие, пересохшие губы потрескались. Мда-а, краше только в гроб кладут. Но судя по всему, мне не так уж долго до него и осталось.

— В поезде… — начинаю я, неуверенно оглядываясь на Кайлера, — там было всё иначе. Я видела панели управления, голограммы, а здесь… словно шаг в далёкое прошлое. Зачем ему это?

Харпер пожимает плечами, отрываясь от закрытой двери, и делает несколько шагов вглубь комнаты.

— Это его особенность, — говорит он спокойно, разглядывая обстановку с холодным безразличием человека, которому давно нет дела до подобных контрастов. — Он любит сохранять то, что другие уничтожают. Время, эпохи, стили — для него всё это части одного целого. Технологии, старина, искусство, человеческая память. Ему важно владеть всем.