Вместо свирепого рычания шершня, я слышу звуки короткой борьбы, хруст костей, сдавленный вой, затем что-то с грохотом падает рядом. Я дергаюсь, вырываясь из кокона ужаса, медленно убираю руки от лица и застываю в безмолвном шоке. Передо мной, почти касаясь носка моего ботинка, валяется голова. Огромная, уродливая, перекошенная в маске ярости. Жёлтые глаза мгновенно мутнеют, из обрубка шеи торчат вырванные артерии, выталкивающие струи тёмной крови на каменные плиты.
Сдавленный всхлип срывается с губ. Я отползаю назад, помогая себе руками, царапая ладони о щербатый край плитки. Тело, точнее то, что от него осталось, лежит бесформенной массой у ног Харпера. Он стоит над тварью, тяжело дыша и сжимая окровавленные кулаки. Подняв голову, майор смотрит на меня с таким выражением, будто это я только что вырвалась из темноты и напала.
Мне не удается распознать, что скрывается за его взглядом. Укор? Ярость? Обвинение? Потому что в следующую секунду за его спиной возникает второй различимый силуэт мутанта. Затем третий.
Из зияющей черноты каменных арок, из боковых проходов и даже сверху, с балюстрад, что змеятся ввысь, начинают медленно выползать десятки мутантов. Они спускаются по колоннам, словно насекомые…
— Шевелитесь! — рявкает Харпер, выхватывая пистолет.
Его голос мгновенно возвращает бойцам способность двигаться. Пошатываясь, они окружают меня, прикрывая с двух сторон. Харпер стоит по центру, заслоняя своей широкой спиной обзор на пугающую до дрожи картину.
Я слышу щелчок предохранителя, хриплое дыхание, скрип подошв. Но даже всё это вместе не может заглушить пульсирующее напряжение, застывшее в воздухе.
Шершни не бросаются в хаотичную атаку, а медленно, синхронно приближаются, как морская волна, наползающая на берег. Их пасти открываются, из глоток доносится рычание. Мы в капкане. Нас четверо, а их уже больше тридцати, и пистолет всего один, да и тот с неполной обоймой.
— Почему шершни не подчиняются тебе?! — отчаянно кричу я. — На перроне… они не нападали.
Харпер молчит. Его плечи напряжены, вены на шее вздулись.
— Они должны… — хрипло бросает он, вставая в боевую стойку.
Я пытаюсь просчитать наши шансы, и они, мягко говоря, неутешительные. С одним Харпер справился и без оружия, но целый отряд монстров он вряд ли потянет. К тому же шершни нацелены не на него, считая Кайлера своим, а на меня с парнями, — это как раз мы являемся их потенциальным кормом.
Время словно останавливается, голову пронзает острая боль. Не физическая, а, скорее, ментальная, как будто кто-то резко выдернул провод, передающий сигнал.
Шершни внезапно замирают. Некоторые фактически в прыжке.
— Что с ними? — голос бойца справа еле слышен. — Они передумали или… что?
— Аристей… он отвлечён, — с запинкой произносит Харпер, не отрывая взгляда от ближайшего мутанта. — Был отвлечен, но сейчас все в порядке, — добавляет майор, немного расслабляясь и уверенно убирая пистолет в кобуру.
И тут же, словно повинуясь чьему-то безмолвному приказу, твари начинают отступать. Не спеша и не сбиваясь в кучу, а синхронно и медленно. Некоторые пятятся, другие поворачиваются и исчезают за колоннами, прячутся в арках, в трещинах. В тишине слышен только лёгкий скрежет когтей по плитам — царапающий, ускользающий звук, словно сама темнота отводит от нас взгляд.
Через мгновение опустевшее пространство погружается в вязкую, почти мёртвую тишину — такую, что невольно начинаешь контролировать свое дыхание, боясь нарушить зыбкий покой. Шершни исчезают, но их присутствие ещё будто чувствуется в воздухе, точно волна, отхлынувшая от берега, но оставившая после себя липкую пену страха. И именно в этот момент до меня доходит нечто простое и жуткое: здесь больше не решает человек. Не разум. Не оружие. И даже не страх.
Здесь решает он.
Аристей.
И если он отвернётся, никакой Харпер, никакие стены, никакая железная воля не спасут.
Коротким взмахом руки Кайлер приказывает нам идти за ним, после чего бодрым шагом (словно пуля, застрявшая в его плече, мне попросту привиделась) неторопливо направляется к лестнице, ведущей ко входу в «гнездо». Мы бессловесной тенью трогаемся следом. Подъём не крутой, но утомительно длинный. Ступени широкие, неровные, местами обвалившиеся и кое-где поросшие серым мхом. Каждый шаг отдаётся в ногах тупой болью, дыхание сбивается, на лице выступает испарина.
Теперь я уже не думаю о храме как о метафоре. Это место и есть святыня, но из тех, что строят не для молитв, а для подчинения единственному богу, кто ставит себя выше остальных.
Несмотря на усталость, мой взгляд все чаще цепляется за крепкую фигуру Харпера. Я невольно вспоминаю, как он в одиночку сражался против троих бойцов, уклонялся от пуль и даже будучи раненым оторвал голову свирепому и обезумевшему от голода мутанту.