Не знал — сейчас ли тот самый момент. И только теперь понял — не существует идеального времени, есть только секунды, которые ты либо используешь, либо теряешь навсегда. Я смотрел на нее, и вдруг поймал себя на том, что не хочу больше откладывать. Жизнь слишком коротка, слишком жестока, и слишком часто ломает тех, кто думает, что успеет. Я не хочу быть тем, кто не успел. И так много чего не успел. Я отстранился от нее, чуть отшагнул назад, посмотрел прямо в глаза. В ее взгляде — удивление, смешанное с тревогой, что-то прощупывается, нежное, но колючее. Будто она боялась, что я скажу, что все кончено. А я просто достал из кармана ту самую коробочку, которую так давно носил с собой, как оберег, как возможность, на которую все не решался. Я опустился на одно колено. Медленно. Внутри все горело, и не от страха быть отвергнутым — нет, я никогда не был неуверенным в себе — а от того, что знал, через что прошла она. Я не Герой. Я не тот, кто причинял ей боль. И все, чего я хотел — чтобы она доверилась. Мне. Еще раз. Полностью. Катя прижала ладонь к губам, глаза наполнились слезами, и я увидел, как они начали стекать по щекам, будто она сдерживалась, но не смогла. Я открыл коробочку, кольцо блеснуло в полумраке прихожей.

— Выходи за меня, Кать, — хрипло сказал я, стараясь улыбнуться, хотя сердце било не в груди, а в горле, руки дрожали, и впервые за долгое время я чувствовал себя не у руля — а на краю.

— Д… да… Боже, да! — заплакала она, сотрясаясь от слез, бросаясь ко мне, и я в ту же секунду поднялся, подхватил ее на руки, прижал к себе, как будто если отпущу — потеряю. Ее лицо уткнулось мне в шею, ее дыхание обжигало кожу, руки крепко обвили меня, и я держал ее, как самое ценное, что когда-либо было у меня.

— Я тебя люблю, слышишь? До боли. До тишины. До смерти. Я никогда не отпущу тебя, Кать. Никогда.

Она подняла лицо, ее губы дрожали, но глаза горели так, как будто во всем мире был только я. Я поцеловал ее — резко, глубоко, с упрямством, с рвущейся на волю болью, со всей страстью, что копилась внутри, как в запертом бардачке. Ее губы отвечали жадно, будто мы не целовались тысячу лет, и будто знали — этот поцелуй, может, вообще последний. Я опустил ее на ноги и, дрожащими пальцами, надел кольцо на ее палец. Оно легло идеально. Будто все это время ждало ее.

— Теперь ты моя, Кать, моя! Не просто в словах. Не просто в сердце. По-настоящему. Навсегда.

Катя засмеялась сквозь слезы, прижалась лбом к моему лбу.

— Пойдем, — сказал я, сжимая ее ладонь, будто это единственное, что еще держит меня в живых, и вывел нас за порог. Она усмехнулась сквозь слезы, будто не верила, но шла, доверяя.

— Гулять?

— Нет. Сделать официальным то, что уже живет у тебя на безымянном пальце, — ответил я.

Мы шли по улице как двое сумасшедших, не оглядываясь, с пульсом в висках, держась за руки так крепко, будто нас могли разорвать силой. Это не было про белое платье, кольца в коробочках и фотографии под марш Мендельсона. Это было про то, что если не сейчас — потом может и не быть. Нам плевать было на очереди, правила, паспорта, людей вокруг. Мы просто шли — дыша одним воздухом, стиснутыми пальцами, взглядами, в которых больше слов, чем в любых клятвах.

ЗАГС уже собирался закрываться, кто-то мыл полы, в коридоре гудел пыльный вентилятор, но мы влетели внутрь, как ураган. Женщина в очках, лет под шестьдесят, подняла на нас глаза — и застыла.

— Здравствуйте... — начала она, поправляя очки. — Вы записаны?..

— Нет, — ответил я четко, без улыбок. — Но мы расписаться. Сегодня. Сейчас.

— Так нельзя, молодой человек. У нас по регламенту подается заявление, потом десять дней ожидания, потом дата, торжественная церемония... — начала она свою заученную, как выстрелы, речь, но я не дал ей закончить.

— Послушайте. Я не прошу лимузинов, лепестков роз и фото на фоне фонтана. Мне нужно, чтобы эта женщина, — я кивнул на Катю, которая все еще держала меня за руку, — стала моей женой. Сегодня.

Она моргнула, будто услышала не то. Глаза ее расширились, и в них отразилась то ли жалость, то ли тревога.

— Я понимаю, у вас, наверное, чувства, но вы же должны осознавать, что так дела не делаются...

— А какие дела сейчас делаются по правилам? — сказал я спокойно, но в голосе моем было столько стали, что она сама поежилась. — Нам не нужен праздник. Нам нужна печать.

Она колебалась. Мы стояли молча, будто в суде. И тогда с внутренней двери вышла вторая женщина — молодая, светлая, будто из другого мира, с папкой подмышкой. Посмотрела на нас — вцепившихся друг в друга, как будто держимся на обрыве, — и сказала тихо, но твердо:

— Распиши уже молодых. Посмотри, как они держатся за руки… будто боятся, что разлука стоит за дверью.

Старшая вздохнула, поправила очки и развернула бланки.

— Быстро паспорта. У нас меньше часа.

Мы с Катей переглянулись. Не было слов. Только короткий взгляд — и все стало ясно. Мир трещал по швам, все рушилось, но мы стояли. Вместе. Подписываясь под этим — не ручкой, а душой.