— Мне нравится этот вид, — выдохнул я в ее живот, чувствуя, как пахнет ее кожа — солью, страхом, возбуждением, мной. — Леша… — дрожащим голосом простонала она, будто боясь, что сейчас сгорит дотла. А я не дал ей сгореть — я поджег. Я прижался лицом между ее бедер, и провел языком между ее складок медленно, как будто отмечал ее заново, как будто выжигал свое имя внутри нее. Она всхлипнула, коротко, резко, снова прикрывая рот ладонью.

Но даже сквозь пальцы вырвался тихий, сдавленный стон.

— О боже… — выдохнула она. Я сжал ее бедра крепче, впиваясь пальцами в кожу, впитывая ее вкус, всасывая этот сладкий, отчаянный клитор, играя с ним языком, как с языком врага, которого ты хочешь не убить — а подчинить.

Она извивалась, будто внутри нее жили волны, которые я будил каждим касанием. Ее ладонь соскользнула с моего плеча и вцепилась в волосы, как якорь — как будто я был единственным, что удерживает ее от полного исчезновения. Я не спешил, наоборот — мучил, медленно, методично, с паузами, с намерением. Я чувствовал, как она сгорает, как выгибается, как трясет коленями, сдерживая стон.

Я погружался в нее языком, медленно, глубоко, чувствуя, как ее тело то сжимается, то отпускает, как она едва держит себя, не кричит. Несколько раз я проникал внутрь, теплой, пульсирующей, потом снова вылизывал все, всасывал клитор и трахал ее языком.

— Черт... — выдохнул я сам, хрипло, почти в ярости от того, как сильно она на меня действовала. Мой член налился тяжестью, тугой, как арматура, и я даже не пытался сдержаться — я просто держал ее и ел, пока она дрожала на мне, будто весь ее мир теперь держался на одном — на моем ритме, на моем языке.

Ее дыхание срывалось. Я слышал ее сквозь ладонь — эти тихие «пожалуйста», эти выдохи, когда мир вокруг рушится, а ты молишь не остановиться. Она упиралась затылком в стену, прикусывала пальцы, хрипела.

Я втянул ее запах, вкус, тепло, и, не удержавшись, сильнее присосался к ее клитору, обводя языком, всасывая, пока она выгибалась у меня на плечах, будто электричеством била. Она резко втянула воздух. Мой член болезненно дернулся, закрыв глаза, снова и снова скользил языком по ее складкам, пока она не начала терять себя, пока не превратилась в сплошной дрожащий нерв у меня на плечах. Она дергалась, цеплялась за мои волосы, за стену, шептала что-то бессвязное, кусала губу, но уже не могла остановить ни тело, ни голос.

Я чувствовал, как она взорвалась, как волна прокатилась по ней, она кончила у меня на языке, захлебнувшись своим стоном, и я нежно, медленно поцеловал ее клитор. Потом опустил ее вниз — осторожно, медленно, как раненую, чувствуя, как ее ноги стали ватными, как она едва держится. Я придержал ее за талию, довольно улыбаясь, и наши глаза встретились — уставшие, горячие, живые.

— Ты… — выдохнула она, с трудом, срывающимся голосом, — ты с ума меня свел… — Она смеялась и плакала одновременно, тряслась, но держала мою футболку, будто если отпустит — упадет.

Прижал ее к себе, опираясь спиной о стену, чувствуя, как она дрожит всем телом у меня в руках.

Поднял ее на руки. Она обвила меня ногами, прижалась лицом к шее, горячая, уставшая, с еще трясущимся дыханием. Я чувствовал, как ее сердце бьется — быстро, неровно, но в такт моему. Мы прошли в спальню, не включая свет. Я ногой прикрыл за собой дверь, сел на край кровати и только тогда отпустил ее. Она легла спиной на подушки, и в ее взгляде было что‑то мягкое, простое, что не требовало слов. Она надела шорты. Я скинул с себя футболку и забрался рядом. Лег на спину, одной рукой потянул ее к себе. Она без слов устроилась на моей груди, подоткнув ногу между моих, рука скользнула по животу и легла мне на бок. Я обнял ее за талию, притянул ближе, вдохнул запах волос.

***

Костя спал на диване, уткнувшись лбом в подлокотник, дышал громко, чуть посапывая, будто не просто спал, а отрубился после боя. Рядом на полу валялась опустевшая бутылка водки — та самая, что стоила, как хорошие зимние сапоги, и всегда появлялась в его доме, когда мир окончательно шел под откос. Я присел в кресло напротив, скрипнуло дерево под моей тяжестью, и тень шевельнулась на диване.

— Костян.

Сказал хрипло, почти не дыша. Он пошевелился, зажмурился сильнее, потом медленно приоткрыл глаза, а через секунду резко сел, как будто в него зарядили током, зрачки дернулись, сердце видно, застучало — испугался. Но когда разглядел меня — зевнул, тяжело, с выдохом, и завалился обратно, потеряв напряжение.

— Ты, блядь, напугал меня, — проворчал, закрывая глаза рукой.

— Прекращай с алкоголем, — сказал я, кивнув на бутылку, — нам нужна трезвая голова. Три трезвые головы.

Он вздохнул, сел, потер лицо ладонями, будто пытался стереть с кожи ночь.

— Я не знаю, Леха… — голос его был тяжелый, как после драки, — будто смысла нет уже. Мы его не вернем.

Что-то сжалось внутри. Сердце — как кулак, как будто кто-то сжал его изнутри и не отпускал. Я стиснул зубы, выдохнул.

— Мы его не вернем.