— Мне жаль вашего друга, я был наслышан о нем и уважал, несмотря на все. В отличие от многих, он был честным милиционером, а не мусором, — начал Атаман, и это прозвучало так, будто он ножом прошелся по внутренностям, аккуратно, не торопясь, чтобы боль была долгой. Мы молчали. Когда Атаман вдруг касался личного — это значило что-то большее, чем просто слова. Он не разливался по душам. Никогда. Только если прижимало по-настоящему. Иногда он даже казался отцом — таким, каким ты себе его придумываешь, когда тебе десять и ты боишься темноты. Но мы больше не дети. И темнота теперь внутри. Он посмотрел на нас, выждал паузу, будто собирал слова по гвоздям.

— Знаю, что я не вовремя, вам сейчас не до меня, — продолжил он ровно, — но мы уже не просто ведем охоту на ублюдка, который срывал нам бизнес. Теперь это еще и убийца вашего друга. Это станет хорошим толчком — и для вас, и для меня — чтобы поскорее избавиться от Хирурга.

— Мы это и делали, — выдыхаю я, устало протирая лицо ладонями, как будто пытаюсь стереть с него дни, что прошли с того момента.

— Там не только Хирург. Это целая помойка уродов, что хорошо держат на нас прицел.

Он прав. Они не просто палят — они дышат нам в затылок. Я чувствую это постоянно, будто кто-то поставил мне на голову стеклянный прицел — и каждый шаг отзывается хрустом в ушах. Но Атаман будто не замечает, что нас трясет от этой неопределенности. Он продолжает спокойно, как будто читает сводку новостей:

— Не так уж их и много. Мне шепнули цифру. Четверо. Один из них — Хирург. Двое мне пока неизвестны. И женщина. О ней тоже ничего.

Я резко поднимаю на него взгляд. В глазах сухой огонь.

— Откуда у тебя эта информация?

— У меня везде есть люди. Это малая часть того, что удалось добыть. И поверь, она уже стоила немало.

— Их не может быть четверо.

— Это лишь те, кто уже проявился. Без них остальные не выйдут. Нам сейчас нужно выйти именно на них. Остальные поднимутся, когда начнется настоящая охота.

Мне хочется что-то расколотить. Не от страха — от этой ебаной неизвестности, от того, что мы опять топчемся в тумане. Я хрущу пальцами — по одному, медленно, по очереди, как будто настраиваю себя на бойню.

— Найти Хирурга. Найти двоих ублюдков, про которых ни слуху, ни духу. И бабу, про которую ни лица, ни имени, ни запаха. Нихрена себе схема. Мы что теперь — будем охотиться на всех подозрительных в Зареченке? Я уж про женщин вообще молчу. Что с ними делать будем, по глазам отбирать? — саркастично и злобно бросаю я, будто сам себе.

— С этим разберусь. Пока это лишь вершина айсберга. Остановимся на Хирурге. Эта крыса должна будет появиться. Рано или поздно.

Он сказал это так, будто уже видел, как мы его хватаем за шкирку. Словно все давно просчитано. А я знал — нет там никакой уверенности. Есть только холод. Сухая логика.

— Раз у тебя такие хорошие связи, что ж ты до сих пор на Хирурга не вышел? — хриплю я, испепеляя Атамана взглядом, в котором уже нет ни просьбы, ни уважения, ни веры. Я смотрю на него так, будто пытаюсь прожечь дыру в его лбу и увидеть, что там внутри — враг или союзник. Я уже не разбираю, кто он. Может, он вообще всегда был по другую сторону. Здесь, в этой комнате, никто этого не знает. Даже он сам.

— Хорошо прячется, — отвечает он спокойно, как будто это оправдание, а не приговор. — От нас. Хотел бы, чтобы мы нашли его — мы бы нашли. Но, как видишь, он очень этого не хочет. И даже я давно его не видел.

Его голос — ровный, мягкий, но под ним слышится сталь. Словно он говорит: я не всемогущий, и это единственное, что тебя должно насторожить.

— Должен быть кто-то, кто видел. Мы не одни, кто связался с ним, — говорит Костя, глядя в пол, пальцами машинально вертя пустую рюмку, как будто крутит в руках пулю.

Я слушаю их, но внутри меня, как змей, всплывает первая мысль. Катя. Ее глаза. Ее рассказ про угрозы Хирурга, про страх, который она пыталась спрятать. Я вспоминаю, как она тогда дрожала, как смотрела мимо, будто кто-то стоял за моей спиной. Но это было давно. Слишком давно. И я не собираюсь озвучивать это сейчас. Не собираюсь вмешивать ее сюда. Не хочу даже прикасаться к этому подозрением. Я сжимаю кулаки, чтобы не сорвалось с языка.

Атаман молчит. Смотрит на нас, на каждого по очереди. И мне кажется, что он все видит, все понимает. Только не говорит. Потому что у каждого из нас есть своя тайна. И своя цена.

Алина