Но это, сука, длилось недолго — ее тепло, ее дыхание, ее «я тебя люблю» — все это, как сон, который хочется удержать, но он ускользает сквозь пальцы, потому что прямо в лоб, как лезвием, опять влетело лицо Саши, бледное, мертвое, с закрытыми глазами, и все — как будто кто-то выдернул вилку из розетки, я дернулся, резко отстранился от Кати, тяжело выдохнул и грохнулся спиной в стену, уставившись в потолок, будто там хоть какие-то ответы. В горле встал ком, в висках застучало, как молотки, и я понял — меня отпустило. Алкоголь выветрился. А с трезвостью пришла жажда — убивать, пить, забываться. Я не знаю, когда это закончится, не знаю, сколько еще выдержу, потому что каждый раз, как закрываю глаза, вижу его. Слышу. Чую, как будто он где-то рядом стоит, молчит, смотрит, и вся вселенная ржет надо мной, как будто говорит: «Получай, Леха. За все.»

— Хочешь поговорить об этом? — спросила она тихо, как будто боялась спугнуть, но мне было не до слов.

— Я хочу встретиться с Костей и Серым, — отрезал я, уже поднимаясь на ноги, ощущая, как в груди начинает пульсировать пустота, как голова гудит от внутреннего воя. Мне нужно бухло. Срочно. Мне нужно заткнуть этот гул. Я не алкоголик, нет, но сейчас я трезв, а значит — безоружен. Я пошел к двери, почти не чувствуя пола под ногами, и в тот момент, когда пальцы уже коснулись ручки, ее ладонь резко схватила меня за запястье, сильнее, чем я ожидал, с упрямой женской хваткой, в которой была и мольба, и страх. Я обернулся, зло, резко, почти с рыком, но она не отступила.

— Ты убьешь себя от горя, — сказала она, грустно, сдавленно, и в ее глазах не было осуждения — только потерянность, как будто она понимала, что уже проиграла, но все равно держится.

— Возможно, — ответил я, глядя ей в лицо, как через прицел, — возможно, это именно то, чего я сейчас хочу. — Она сжала пальцы крепче, но руки дрожали.

— Останься, — тихо попросила, и от этих слов меня перекосило, потому что я не мог. Не мог, блядь. Не имел права. Потому что если останусь, сдохну здесь, на этом полу, расплачусь, как баба, вывернусь наизнанку, и все — назад дороги не будет. Я сжал челюсти, так что хрустнуло. Хотел что-то сказать, но во рту пересохло. Весь язык — как пыль. Я не нарик, никогда не был, но сейчас, если мне не влить в себя что-нибудь крепче воздуха — я развалюсь.

— Не могу... не могу! — выдохнул, почти прорычал, вырвался, и, не глядя на нее, выскочил за дверь, захлопнув ее за собой с такой силой, что, наверное, осыпалась штукатурка. Я — козел. Ублюдок. Эгоист. Монстр. Да. И пусть. Но я не могу иначе. Мне нужно найти Андрея. Мне нужно пить. А потом найти Андрея. И уже не говорить. Не разбираться. А делать то, чего, сука, требует каждая клетка во мне. Месть.

Леха

В квартире Кости стояла тишина, такая густая, что слышно было, как тикают дешевые китайские часы на стене. Мы сидели, как мертвые: Костя — на табуретке, держит пустую рюмку в руках, глядит в пол, будто пытается в нем найти ответ; Серый — на диване, рядом со мной, нервно дергает ногой, качает колено, будто заводит себя; я — на другой стороне дивана, локти на коленях, голова чуть опущена, в руках стакан с водкой, пахнущей неутешением. Мы не разговаривали, мы просто существовали, втроем, в этой тесной комнате, как три бомбы с перерезанными проводами.

— Рыжий… Шурка… они хотят вырезать нас всех, — задумчиво сказал Серый, глядя куда-то в стену, не на меня, не на Костю.

— Кто-то есть над ним, пахан, как Атаман, какая-то шишка, которую даже мусора боятся, — хрипло кидаю я, чувствуя, как водка стекает в пустой желудок, как бензин в мотор.

— Думаешь, они не сунутся? — спросил Костя, все так же глядя в пол, сжимая рюмку, будто готов сломать ее пальцами.

— Эти черти даже церемонию прощания не устроили Шурке. Ни одна мразь, что с ним работала, не провела его. Лишь блядская фотография в рамочке стоит с черной лентой в части, — плюю я с отвращением на пол, отодвигая стакан.

Костя нахмурился.

— Когда ты успел в часть заскочить?

— Я там и не был, это слова Алины. Услышал ее разговор с женщиной на кладбище. Даже ее отец не поднимает свой зад, чтобы помочь и разобраться.

— Неужели настолько всем похер… — выдохнул Серый, снова качнув ногой.

Стук в дверь прорезал эту глухую тишину, как выстрел. Мы переглянулись. Серый молча достал пушку, взвел, прижал к бедру; я — раскладной нож, раскрыл, почувствовал привычный холод стали в ладони; Костя поднялся, схватил со стены дубинку. Мы медленно подошли к двери, на цыпочках, дыша в полсилы. В глазок — Атаман. Мы замерли. Открыли дверь.

Он стоял на пороге, глядел на нас и на наше оружие с брезгливой усмешкой, будто мы — дети, которые в песочнице ножиками машут.

— Мне прям интересно стало, что бы первым прилетело в того, кто стоял бы на моем месте, — сказал он, скользнув взглядом по моему ножу, по пистолету Серого, по дубинке Кости.

Мы не ответили, не стали даже шутить. Просто медленно вернулись к дивану, оставив оружие под рукой. Я поднял рюмку, выпил одним глотком, зная, что если Атаман пришел — диалог будет хреновым, как всегда, но сейчас это вообще не в тему.

— Атаман, — протянул он руку Косте, потом Серому, как будто у нас тут встреча по бизнесу, а не поминки.

— Слышали, — сухо кинул Серый, не меняя позы.

Я молчал, чувствуя, как все в комнате сжимается, как воздух становится тяжелее, как пахнет грозой, только без молний.