Церемония была не церемонией, а выдохом между двумя бурями. Нам выдали убогую комнатушку с пыльными шторами, с искусственными цветами в вазе и медными кольцами, прибитыми к стене, как дешевая пародия на вечность. Женщина в бордовом костюме говорила пафосным голосом, но мы почти не слышали слов. Мы стояли друг напротив друга, стиснув руки, будто мир мог рухнуть в любую секунду — и только пальцы спасали нас от провала. Катя смотрела на меня так, как не смотрела ни одна до нее — не влюбленно, а будто знала, с кем связалась, и все равно осталась. Ее глаза были полны шторма, но под этим штормом был камень. Мой камень.

— Согласны ли вы, Алексей…

— Да, — не дал договорить. Голос не дрогнул. Не из спешки — из уверенности.

— Согласны ли вы, Екатерина…

— Да, — сказала она, почти шепотом, но с такой силой, будто прошила бетон.

Кольца были обычные, без гравировки, без пафоса, поэтому я сам нацепил ей на палец то кольцо, что купил сам, на тот самый — как метку, как слово «мое». Она сделала то же самое. Кольцо на мне — как обруч, клянусь. Роспись — росчерк под приговором, и я его подписал с гордостью. Бумага хрустнула, как если бы это был не акт регистрации, а выстрел в будущее.

— Объявляю вас мужем и женой.

***

Я впервые за долгое время ловил себя на том, что сердце не колотится, как у загнанной твари, а бьется ровно. У входа в садик нас встретила воспитательница, глянула на нас с тем мягким удивлением, как будто мы вернулись с войны, и в каком-то смысле — так и было. Малой выбежал навстречу, с криком, с растрепанными волосами, с пластилином на футболке, с живыми глазами, в которых еще не было ни боли, ни подозрений. Я присел, поймал его в объятия. Он обнял меня за шею, прижал лицо к щеке.

По дороге домой он болтал без остановки, лепетал про машинки, про то, как один мальчик хотел съесть жука, но его остановили. Мы слушали, мы поддакивали, и я понял: этот день немного затмил боль. Как будто солнце, пробившееся сквозь трещины. Я чувствовал, что двигаюсь дальше. Не отпуская прошлого — нет. Но будто бы став на ноги с перебитым позвоночником. Я начал жить не просто ради Кати. Ради жены.

Дома мы ели пельмени, как в детстве, играли в какие-то нелепые игрушки, я строил башни из кубиков, а он сносил их с криком, Катя смеялась, подливая чай, и все это было похоже на кино, которое ты не рассчитывал смотреть, но в котором внезапно оказался героем. Мы отвлекались — телом, голосами, движением, но взглядом не могли оторваться друг от друга. Каждый раз, когда я ловил ее глаза — мне хотелось подойти, прижаться лбом, просто стоять так, не говоря ни слова. Не верилось, что мы муж и жена. За каких-то несколько часов. Без свидетелей. Без платья и криков «горько». Просто: ты и я. Подпись и кольцо. Решение, которое не пахло цветами, но пахло выживаемостью.

Когда малой заснул, растянувшись поперек кровати, мы сидели рядом, в полумраке, и я смотрел, как она залипает на его лицо.

Потом взгляд ее вернулся к руке, к кольцу, словно она только сейчас увидела его по‑настоящему.

— Это ведь было… осознано? Обдумано? — тихо, будто боясь спросить, произнесла она, не глядя на меня. Слово за словом, как лезвия, медленно вошли мне под кожу.

Сердце болезненно сжалось. Да, со стороны это могло выглядеть как сумасшествие — слишком быстро, слишком резко, но это было то, чего я хотел, к чему шел. Мы не растянули это еще на четыре года, не сыграли в долгую, а сделали сейчас, потому что не знали, что будет завтра. Большой шаг к нашему совместному будущему, которое я больше не вижу без нее.

Я нежно взял ее за руку и мы вышли из комнаты, чтобы не разбудить Лешу. Коридор встретил нас полумраком. Я остановился, развернулся к ней, чувствуя, как ее пальцы все еще дрожат в моей ладони.

— Это самый осознанный поступок в моей жизни, — хрипло и честно сказал я, глядя прямо в ее глаза.

Она выдавила улыбку, но будто не до конца, где‑то в ней жила неуверенность. Мне не знаком был этот ее взгляд — проблеск счастья, но где‑то под ним боль, тень чего‑то, чего она не говорит. Я не хотел, чтобы она сомневалась.

— Я не вижу рядом с собой никого, кроме тебя, — сказал я, делая шаг к ней и положив руку на ее затылок, большим пальцем мягко проводя по линии челюсти, чуть приподнимая ее лицо к себе. — Что тебя пугает? — тихо спросил я, чувствуя, как у нее тяжелее становится дыхание.

Она долго молчала, как будто выбирала слова, прежде чем ответить.

— Что… когда ты придешь в себя, когда вернешься к реальности… пожалеешь об этом, — дрожащим голосом сказала она.

Леша

Все внутри сжалось, как будто мне в грудь засунули кулак. Откуда вдруг эти мысли? Я не жалел в восемнадцать, что любил ее, не жалел в тюрьме, каким бы подонком ни был, не жалел даже после.

— Я знаю, что чувствую. Даже сейчас, когда боль рвет меня по кускам, я знаю, чего и кого хочу, — сказал я твердо.