Леха

Не помню, сколько бухла я в себя залил за последние сутки, может двое, может неделя прошла — все как в тумане, сером, мерзком, липком, как пленка на мертвецком глазу. Память выжигает одну только секунду — как на экране камеры, пыльном, со сбоями, будто сама жизнь зависла и выдала баг — появляется тело. Лежит. Саша. Наш Шурка. Только он и не он. Потому что верить в это нельзя. Потому что такого быть не может. Потому что я бы ни за что, слышишь, ни за что, не поверил, пока сам не увижу. Не в глаза, а в мертвое лицо. Я не идиот, понимаю, что хирург мог подставить кого-то, похожего — чтоб выморозить нас, чтобы дать нам понять, чтоб предупредить или сыграть в свою чертову игру, мы ж ему мешали. Но все равно — нет, не верили. Пока не поехали в тот самый морг, проклятое место, где все пахнет хлоркой, холодом и чужой смертью. Мы ввалились туда, как буря, Серый, Костя и я — злые, измученные, трезвые настолько, что глаза резало, и страх на морде у каждого, хоть плюй. Я орал, что покажите тело, может, и угрожал, может, и толкнул кого-то — я не помню. Просто сердце било в грудь, как барабан. Те, в белом, пытались стоять на своем — нельзя, мол, посторонним, бюрократия, бумажки, да пошли вы нахрен со своими бумажками. Я что, не брат ему? Не ближе семьи? Где вы были, когда он кровь на асфальте за нас лил? А? Где вы, гниды, были, когда мы по подвалам с ним ползали, а не в белых халатиках по коридорам шаркали?

Мы стояли у этих сраных дверей, как перед входом в ад. Минуты были как вечность, я клялся внутри себя, что это ошибка, совпадение, что вот сейчас покажут — и нет, не он. Что просто похож, но не Шурка. Не наш. Он же выживал всегда, он же сильный, он же, мать его, бессмертный.

Но когда убрали с лица этот кусок тряпки, стерильный и белый, как ирония, я понял — все. Это конец. Он. Шурка. Мертвый. Без движенья. Без искры. Без надежды. И мне не нужно было объяснений, я просто замер, а внутри все оборвалось. Не то чтоб сердце остановилось — оно сжалось в точку, а потом раскрылось, как взрыв, и я будто вывалился из реальности. Костя заорал — тонко, как животное. Серый отступил назад, как будто ему в грудь нож вогнали. А я стоял. Только стоял. И не дышал. И не жил. Панической атаки у меня раньше не было, но если то — не она, то что тогда? Легкие как чужие, все крутится, будто вода в ушах, шум, гул, стены давят, я не мог больше находиться там. В этом склепе. В этой морозилке для надежд. Я выскочил в коридор, уперся руками в стену, ледяную, как жизнь, и пытался втянуть хоть немного воздуха. Гудело. Пульс бился в висках, как отбойный молоток. Кто-то подошел. Тень. Рука на плече. Белый халат, боковым зрением вижу. Работяга, не врач. Простой.

— Причина... — хриплю, не оборачиваясь. — Причина смерти?

— Остановка сердца, — говорит спокойно, как будто только что объявил о погоде.

Я сжал кулаки, больно, ногти в ладони, хочется выть, но рот сухой. Слова идут сквозь песок.

— Заключение где?

— Мы не имеем права выдавать заключение посторонним.

Вот тут меня порвало. Я разворачиваюсь, впечатываю его в стену, так что халат хрустнул, глаза у него, как у рыбы на льду, и я, не дыша почти, рычу:

— Какие, нахрен, посторонние?! Мы ему семья! Единственная, сука, семья! — снова и снова толкаю, не могу остановиться, хочу, чтоб он понял, чтоб кто-то, хоть кто-то, понял, что нас отрезали, как руку, живую, пульсирующую.

— Мне жаль, — отвечает он все тем же голосом, ровным, будто заучено, — но мы не имеем права, это не обсуждается. Хотите, вызывайте милицию.

Он не боится. Просто смотрит. Не человек — механизм. И тогда я отпускаю, резко, с отвращением, отшатываюсь, спиной в стену, стиснув зубы, будто если отпустить — рванет крик. Но не рванет. Все. Тишина. Пусто.

— Почему остановилось сердце? — тяжело дыша, спрашиваю я, сквозь зубы, глядя на него так, как будто в моих глазах уже заранее пули. Должен же быть, блядь, смысл, причина, хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не свихнуться, чтобы не уйти по наклонной и не разнести весь этот ебучий город в пыль.

Он смотрит в ответ, вымотанный, блеклый, как старая занавеска в этом морге, и будто даже сочувствует, но не по-настоящему, а так — дежурно, как будто сочувствие у них там выдают вместе с халатом и резиновыми перчатками.