Слезы не прекращали течь, как будто внутри меня прорвало плотину, и вся соль вышла наружу, через глаза, через горло, через сердце. Я резко встала, развернулась, не сказав ни слова, я хотела уйти, просто исчезнуть в комнате, закрыться, выключиться из этого мира, где все спокойно, где доедают котлеты и делают вид, что горе — это просто этап, который надо пережить. Но мама мягко взяла меня за запястье, ее рука была теплой, почти невесомой, как прикосновение воспоминания.
— Алина… — тихо сказала она, и в ее голосе было все — тревога, вина, нежность, отчаяние, как будто она тоже не справилась, тоже не поняла, и теперь хочет сказать хоть что-то, хоть одно слово, которое облегчит, сотрет, спасет. Я посмотрела на нее — ее глаза блестели, будто натянуты слезой, в ней уже стояла та самая боль, которую она всегда старалась прятать от всех, и это добило меня.
Я вытянула руку из ее пальцев, не грубо — просто как будто убегая от того, что уже поздно, и не сказав ни слова, я побежала в комнату, захлопнув за собой дверь, как крышку гроба.
Леха
Я снова спал не дома, очередная ночь в пустоте, с бутылкой, с тенью брата, с молчанием, которое орет громче любых слов. Не знаю, что там думает Катя, возможно, злится, возможно, страдает, но я пока не способен различать, что правильно, а что нет, я просто делаю то, что чувствую, и чувствую я боль — липкую, жгучую, бесформенную — и мне до черта хочется, чтобы ее чувствовали все вокруг, чтобы хоть кто-то задыхался, как я, но не она, не мой сын. На них срываться — это как плевать в небо и надеяться не попасть в себя. Я этого себе не прощу. И да, меня убивает тот факт, что я возвращаюсь домой трезвым, потому что трезвость — это будто ты смотришь в глаза правде, без занавеса, без фильтра, без жалости. А правда такая, что жить дальше — это пытка. Я просто не знаю как.
Вернувшись домой, я сразу понял — пусто. Лешка давно в садике, Катя… Кати нет. Тишина в квартире как в морге, воздух — тяжелый, будто впитал в себя все, что не сказано. Я прислоняюсь лбом к стене, закрываю глаза, выдыхаю. Мне физически больно от того, что я делаю ей больно. И я это понимаю, я это осознаю, но не знаю, как по-другому. Мне просто нужно, чтобы она поняла, не словами, не жалостью, а вот… поняла.
Услышал, как поворачивается ключ в замке, дверь открылась, и я обернулся. Катя. Вся тревога сжалась внутри, но рядом с ней стало теплей, будто в комнате включили свет, которого не было месяц. Она смотрела на меня своим мягким, понимающим взглядом, без упрека, без обиды — и подошла. Ее руки легли мне на шею, пальцы касались кожи так бережно, будто я был разбитой чашкой, она поцеловала меня в губы, тихо, сдержанно, и я обнял ее за талию, вжимая ближе, как будто хотел растворить в себе.
— Давай прогуляемся, — едва слышно сказала она, смотря мне в глаза.
— Я бы поспал, — хрипло выдохнул я, не от усталости даже, от внутреннего веса, который валит с ног.
— Нет, давай прогуляемся. Перестань закрываться. Перестань мучить себя мыслями, — тревожно произнесла она, и ее руки обхватили мое лицо, как будто не давали уйти обратно в мрак, заставляли смотреть, быть, дышать.
— Отвлекайся от этих мыслей, пока не поздно. Будь здесь, с нами. У тебя есть мы, Леша, ты не один. Ты нужен малышу. Он — твой сын. А я… — она сделала глубокий вдох, сжала губы в нервной улыбке, и в ее глазах было все. — Ты нужен и мне. Очень. Мы любим тебя. Слышишь? Мы очень любим тебя и нуждаемся в тебе, — сказала она почти задыхаясь, и в этот момент мое сердце болезненно сжалось. Как будто кто-то изнутри взял его голыми руками и сжал до хруста. Я резко притянул ее к себе, обнял, прижал к груди так крепко, будто боялся, что если отпущу — исчезнет. Ее щека легла на мою грудь, я почувствовал, как она дышит, как дрожит, как все это на самом деле тоже больно ей. Я запустил пальцы в ее волосы, накрыл ладонью затылок и держал, не давая отстраниться, не давая ей исчезнуть из моего мира.
— Вы мне тоже нужны, — выдохнул я. И это было не признание, это было как присяга.
Глава 5
Леха
С ней было так, будто мир на секунду замирал, переставал скрипеть, небо — опускаться, а боль — существовать. Когда она рядом, мне легче дышать, как будто ее запах вытягивает из легких яд и закачивает обратно воздух, настоящий, не тот, которым я дышал до нее. Катя — не просто женщина, с которой тепло, она будто антидот, лекарство против всего, что сожрало меня за последние недели. Я держал ее за руку, и впервые за долгое время не думал ни о Шурке, ни о Хирурге, ни о гнилом городе, что пожирает всех, кто в нем живет. Только она. Только мы. Именно из-за этого, наверное, я не возвращался домой раньше. Не потому что не хотел. А потому что боялся разрушить этот остров тишины внутри нас.