Она сжала губы в тонкую линию, будто боялась ответить, но я не дал ей уйти в сомнения. Я резко, но не грубо взял ее за затылок, притянул к себе, наклонил голову, чтобы наши рты встретились. Поцелуй вышел не мягким — глубоким, страстным, с языком, с хриплым дыханием, с наклонами головы, как в танце, в котором никто не хочет отпускать партнера. Мои руки легли на ее талию, обхватили, сжали, прижали ее к себе так плотно, что между нами не оставалось воздуха. Ее руки скользнули мне на шею, на плечи, вцепились, как будто она держалась за спасательный круг. Она поддалась, ее тело дрожало, но губы отвечали.

Я прижал ее к стене всем телом так, что штукатурка скрипнула у нас за спинами, и продолжал целовать, вцепляясь в ее губы, рвя их на вкус и дыхание, пока воздух между нами превращался в гудящий жар. Моя рука скользнула вниз, по ее ребрам, по талии, оставляя после себя полосы тепла, и ушла ниже, туда, где ее тело горело сильнее всего. Сквозь тонкую ткань я сжал ладонь между ее бедер, и она резко сжала ноги, как капканом, зажав мою руку, и горячий выдох сорвался ей в губы.

— Ноги. Шире, — хрипло потребовал я, и она, дрожа, медленно развела колени, а я сжал ее еще сильнее, прижимая так, что она вцепилась пальцами в мою футболку на груди, задыхаясь и утыкаясь лбом мне в шею. Одним резким рывком я стянул с нее шорты, как рвут лишнее, оставляя ее только в белых трусиках, и хрипло выдохнул, вернув руку обратно.

Я чувствовал ее тепло сквозь тонкую ткань, водил пальцами, давил на клитор, скользил, играя с ее телом так, что она всхлипывала и прикусывала губу, пытаясь не сорваться. Ее дыхание становилось рваным, с хрипотцой, как будто я держал ее на грани, а я усмехнулся, тихо, жестоко, окружая ее талию второй рукой, чтобы прижать к себе всем телом, не оставить ни щели между нами.

Терзал ее губы, впиваясь, не давая дышать, и водил пальцами настойчивее, круговыми движениями, пока ее стон стал почти рычанием. Она выгибалась навстречу, будто сама искала меня, скользила руками по моей спине, цеплялась за ткань, оставляя царапины на коже, шептала что-то невнятное — обрывки слов, похожие на просьбы и проклятия одновременно.

Я чувствовал, как она дрожит всем телом, как накатывает волна, и это ее дрожание било меня током, пока я держал ее крепко, упиваясь ее запахом, ее звуками, ее теплом.

Сорвал с нее последнюю ткань, как будто сбрасывал с нее то, что мешало чувствовать, дышать, принадлежать. Ткань хрустнула под пальцами, как лед под ногами, и я снова впился в ее шею губами, облизывая, кусая, ловя пульс прямо под языком. Она выгнулась, как струна, вцепившись ногтями мне в спину, будто пыталась втянуть меня в себя всей кожей. Горячая, хрупкая, идущая мне навстречу — будто не женщина, а пламя, которое я сам разжег, сам же теперь и глотаю, обжигая себе горло.

Мои пальцы, мокрые от ее жара, скользнули ниже, медленно вошли в нее, и она сжалась — вся, от шеи до колен — как будто это был удар, а не прикосновение. Она выдохнула прямо в мой рот, коротко, хрипло, с придыханием боли и желания в одном дыхании. Я не спешил — двигался медленно, как палач, растягивающий удовольствие, чувствуя, как она дрожит на каждом сантиметре, как ее тело отвечает, как пульс уходит вниз. Рука, что держала ее за талию, поднялась выше, обняла шею, сжала ее мягко, но жестко, как будто я мог удержать все ее существо в одной ладони.

Она наклонила голову назад, ударившись затылком о стену, и шея ее обнажилась передо мной. Я провел языком по этой шее — снизу вверх, медленно, чувствуя, как под кожей стучит кровь, как будто я сам — этот пульс. Добрался до подбородка, поймал ее взгляд, и в этот момент резко, не предупреждая, вогнал пальцы глубже, до упора, по самые костяшки, и она дернулась всем телом, застонав — коротко, рвано, будто от боли, но не от боли, а от того, что слишком, что слишком резко, слишком точно, слишком туда.

Я сам выдохнул хрипло, и ощутил, как член напрягся, стал твердым. Мои пальцы двигались в ней, не торопясь, будто искали что-то сокровенное, пока другая рука держала ее за шею, а губы все еще касались ее подбородка, ловили капли стонов, обрывки слов, что рвались из нее, будто она не знала, что говорить — только дышала, только жила в этой секунде.

Она снова выгнулась, выгнулась так, будто хотела разорваться, раствориться в мне, и я поймал ее взгляд — зрачки расширены, губы приоткрыты, грудь ходит вверх-вниз, как у загнанного зверя, но она не уходит. Она со мной. В этом угаре. В этой ярости. В этом тепле, которое сжигает изнутри.

Я нагло усмехнулся, не отпуская ее взгляда. Поцеловал ее резко, будто метку ставил, будто вшивал свое имя в ее горло, и оторвавшись, прошептал на грани выдоха: — Постарайся не разбудить мелкого. Сказал это с хрипотцой, с той насмешкой, за которой стояла не только страсть, но и дикая нежность, замотанная в проволоку.

Она вскинула бровь, не поняла. Но потом я подхватил ее под бедра и поднял вверх, закинув ее бедра себе на плечи, легко, как будто она ничего не весила. Она пискнула, инстинктивно вцепилась одной рукой в мои волосы, а второй зажала себе рот. Спина ее ударилась об стену, и я держал ее, прижимая сильнее, сжимая пальцами ее бедра и ягодицы, пока она, запрокинув голову, не зарычала тише — не от боли, а от того, как зверька трясет, когда он слишком хочет и не знает, как.