Я стоял у ямы, сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, и знал: месть будет. Кровь будет. Потому что не может не быть.

— Я не могу... не могу поверить в это, — глухо выдохнул Костя, глядя в яму, будто туда сейчас сам шагнет.

— Не остановка сердца это, — добавил Серый, смотря мимо, в никуда, — никто бы не стал оставлять кассету... и так убирать квартиру. Это не похоже на случайность. Я слышал их, но не хотел слышать. Не хотел думать. Все внутри меня сжималось, горело, грызло. Я сам себя жрал. Потому что виноват. Потому что если бы я не устроил ту разборку с Геной... Если бы не начал всю эту цепочку, может, Шурка был бы жив. Но я убил Гену. Потому что тот хотел прикончить Катю. Я выбрал. Между ней и ним. Выбрал. И выбрал бы снова. Только вот сейчас бы, если б мог, я бы сделал по-другому. Спас бы их обоих. Хоть ценой своей жизни. Хоть в обмен на душу. Хоть пошел бы сам в землю — если б он остался.

Леха

Утром, шатаясь, с перегаром во рту и разбитыми висками, я кое-как дотащил себя до дома, на автопилоте, как лунатик, у которого единственная цель — сменить шкуру, переодеться, умыться, сбросить этот запах гробов, лысых мужиков в форме и серой земли, которая теперь лежит на груди Шурки, как бетонная плита. Я не хотел быть здесь, не хотел возвращаться в реальность, в быт, в стенки с детскими рисунками и мягкими игрушками, потому что все это — издевка, потому что ничего этого больше не будет прежним. Я хотел обратно к Косте, к Серому, туда, где боль хотя бы не притворяется. Я устало открываю дверь, замираю на пороге, и в горле тут же встает ком — в квартире до противного тихо, аж в ушах звенит. Малого, видимо, забрали в садик, Катя, наверное, еще не вернулась, или уже ушла. Я скидываю пиджак прямо на пол, кладу его под ноги, как тряпку, облокачиваюсь спиной на стену, запрокидываю голову, прижимаюсь к штукатурке, как будто это может меня удержать, но не удерживает, и я медленно оседаю вниз, как раненый зверь, сгибаю колени, опускаю на них руки, и сижу, смотрю в никуда, а перед глазами все равно только он — с закрытыми глазами, в деревянном гробу, под белым покрывалом. Мой брат. Мое все. А потом — сквозь эту темноту, как в каком-то сне, вдруг возникает ее силуэт, и сначала я думаю, что это бред, что это мой мозг выдает фантазии, чтоб не сдохнуть, но нет — передо мной стоит Катя, босиком, в белых домашних шортах, в тонкой майке без лифчика, и смотрит на меня растерянно, широко, с испугом. Она стоит, как будто я ей привиделся, как будто не знает — можно ли подойти, или лучше убежать. Я поднимаю на нее взгляд снизу вверх, выжженный, пустой.

— Тебя не было четыре дня... — едва слышно, дрожащим голосом говорит она, и я отвожу глаза, закрываю их, потому что не могу смотреть на нее, потому что сейчас все рассыплется.

— Мне нужно... нужно побыть одному, — выдыхаю сквозь сжатое горло, стараясь не сорваться, не взорваться, не напугать, потому что все внутри меня сейчас — натянутая струна. Но вдруг чувствую ее руки — осторожные, теплые, живые — на своих предплечьях, и она, не говоря ни слова, опускается на пол между моих ног, садится прямо передо мной, кладет руки мне на плечи, гладит — медленно, мягко, будто я — не я, а ее ребенок, потерянный, избитый, смертельно уставший. Она смотрит в глаза, не моргая, зрачки расширены, дыхание сбито, на лице — страх, но она не уходит. Я снова закрываю глаза.

— Пожалуйста... — выдыхаю, хрипло, почти беззвучно, потому что нечем дышать, потому что я не хочу, чтобы она видела меня вот таким — сломленным, как изнасилованный зверь.

— Нет. Я не уйду, — говорит она, совсем тихо, перекладывает руки на мой затылок, начинает медленно гладить волосы, как будто заговаривает боль.

— Я никуда не уйду... — повторяет, и в этот момент я срываюсь. Я прикусываю язык, так что во рту появляется привкус крови, но даже это не помогает. Я делаю глубокий вдох, как перед смертью, и голова сама опускается на ее плечо, я прижимаюсь, утыкаюсь, вдыхаю запах — знакомый, родной, чуть сладкий, и в нем нет ничего особенного, но именно он разбивает меня окончательно.