Слова вырываются у нее изо рта, как будто через внутреннюю рану — едва слышно, срываются, шепчутся, дрожат. Голос у нее — не ее, слабый, женский до боли, до невозможности. Я замираю. Ремень падает из пальцев. Плечи каменеют. Висок стучит так, что будто молот долбит изнутри. Медленно, очень медленно я поворачиваюсь к ней. Она стоит, в одной футболке, растрепанная. В глазах слезы — мокрые, стеклянные, неподвижные, будто застряли на полпути. Губы дрожат. Плечи трясет, как от температуры, от внутреннего лихорадочного озноба. И в этом ее виде, в этих ее руках, висящих вдоль тела, в глазах, полных вины и надежды — я чувствую, как у меня в груди что‑то разрывается. Сердце рвется наружу, как зверь из капкана. Я сжимаю челюсти, так что будто сводит кости. Грудь ходит ходуном, воздух идет с усилием, будто кислород в этой комнате теперь выдают по граммам. Я подхожу и беру ее лицо в ладони — резко, жадно, так, как будто оно сейчас исчезнет, если я не успею. Мои пальцы холодные от злости, от напряжения.

— Он угрожал тебе? — выдавливаю хрипло, голос мой больше похож на рев, задавленный рев зверя, которому не дали убить.

Ее трясет сильнее, с каждым моим словом, с каждым вдохом, с каждым взглядом. Она не отвечает, но глаза говорят за нее. Говорят все. И это "все" мне не нравится. Я чувствую, как она рассыпается под пальцами. Я чувствую, как меня захлестывает, как в горле поднимается злость, густая, вязкая, будто кровь.

— Просто останься дома, пожалуйста… — шепчет она, рвущимся, сломанным голосом, цепляясь за мою рубашку, вгрызаясь пальцами в ткань, как утопающий в спасательный круг. — Пожалуйста… с ним разберутся…

— Кто разберется, Кать? — говорю я, не отрываясь от нее, давя на каждый слог, будто вбиваю гвозди в стену. — Что ж ты у меня наивная такая, а? Кто, блядь, разберется? Сказки тебе кто рассказывает?

Прижимаюсь к ней лбом, дышу в нее, как в последнюю исповедь. Лоб к лбу. Два дыхания, сбившихся в один рваный пульс.

Я не уверен до конца, что вообще, блядь, происходит, но уже безумно хочется самому себе вмазать — с размаху, с хрустом в челюсти, чтобы зубы на пол, чтобы кровь на язык, чтобы хоть на секунду сбросить этот хрустящий ком в груди, который не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть, потому что только сейчас до меня дошло, как сильно она меня спасала. Не собой, не телом — враньем. Этим жалким, натянутым до скрипа враньем, когда смотрела хирургу в глаза и тряслась, а говорила четко. Без дрожи. Без паники. Защищала меня, идиота, когда я сам должен был грудью, пулей, чем угодно — ее, сука, вытаскивать, а не стоять как истукан, не видящий, что у нее в глазах сидит страх, загнанный, острый, но при этом она — блядь, она, не я — идет вперед и держит лицо. Я не дал ей быть слабой. Не позволил. Как будто она не имеет права. Как будто я не должен был первым это заметить. И теперь сердце сжимается до боли, до спазма, до чертовой ненависти к себе.

Я прижимаю ее к себе, крепко, со всей дикой силой, что во мне осталась. Вдавливаю в грудь так, будто пытаюсь вобрать ее обратно в себя, как часть, которую у меня вырвали. Утыкаюсь носом в ее макушку.

— Перестань геройствовать. Я со всем разберусь. От тебя лишь требуется сидеть дома с Лешей. Закрыть дверь на замок. И никому, слышишь, никому, сука, не открывать. Ясно? — хриплю ей прямо в волосы, прижимая все сильнее, будто боюсь, что если ослаблю хватку — все, пиздец, исчезнет.

Она трясется в моих руках. Мелко, будто замерзла. Плечи содрогаются, дыхание срывается, и я чувствую, как ее слезы впитываются в мою рубашку — горячие, живые, как пули, прошивающие меня изнутри. Она плачет. Беззвучно. Прямо в грудь мне, и от этого внутри горит хуже, чем от самого грозного выстрела. Я глажу ее по спине, по лопаткам, по плечам, не отпуская, наоборот — сжимаю сильнее, будто хочу растащить эту хрупкую женщину по себе, зашить себе в грудную клетку, чтобы не потерять.

— Обещай. — выдыхаю, сквозь зубы, сквозь злость, сквозь страх, который уже грызет мне сердце изнутри.

— Да!.. Хорошо!.. Обещаю!.. — плачет она, утыкаясь в меня еще сильнее, хватаясь руками за мою спину, будто тонет.

И в этот момент я отрываю ее от себя. Схватываю лицо в ладони, поднимаю, смотрю в глаза, которые распухли от слез, и целую.

Вжимаюсь губами, вдавливаю их в ее рот, в ее дыхание, в ее суть. Я чувствую, как она раскрывается мне навстречу, отвечает, хватает меня за плечи. Наши языки встречаются — жадно, глубоко, без пауз. Держу ее за лицо, будто фиксирую, чтобы не сорвалась, не оттолкнула, не исчезла. Мне нужно запомнить это. Нужно, чтобы осталось.