Я разворачиваюсь резко, как будто кто-то дернул за веревку, как будто нет уже времени и не будет, и успеваю схватить ее за запястье, пальцы врезаются в кожу, горячую, живую, родную, я разворачиваю ее к себе, рывком, жестко, и она налетает грудью на мою грудь, с этим тупым, живым, больно‑сладким стуком, от которого мир сгорает к чертовой матери. Она поднимает на меня глаза, в которых и страх, и боль, и вина, и все, от чего я сам умираю каждый день. Я поднимаю руку, хватаю ее за затылок, пальцы уходят в волосы, сжимаю, притягиваю к себе и впечатываю ее губы в свои, не нежно, не бережно, а так, как будто я из нее делаю себе воздух. Я врываюсь в нее ртом, языком, с злостью, с голодом, с ненавистной любовью, как будто хочу ее съесть, вырвать из нее всю ложь, все молчание, все, что не сказано, все, что убивает нас изнутри. Она открывается, горячая, дрожащая, будто тает во мне, и я держу ее крепче, ближе, глубже, губы жадные, язык скользит по ее, тянет, требует.

Она не отстраняется, наоборот — сжимается ближе, вжимается в меня грудью, руками в мои плечи. Один шаг — и она пятится назад. Я иду на нее, медленно, тяжело, как танк, сжав пальцами ее затылок так, что никуда не денется. Губы срываются, дышать невозможно, сердце колотится, как будто на ринге с жизнью, и я не остановлюсь. Катя отступает по коридору, не глядя, ногами почти шаркая, потому что я прижимаю ее к себе и не даю оторваться. Я толкаю ее к стене, целую, давлюсь этим поцелуем, кусаю губу, сжимаю подбородок так, что она стонет, не от боли — от бессилия, от огня, который жжет нас обоих. Левая рука на ее лице, на челюсти, плотно, я держу ее, будто боюсь, что она сейчас скажет что-то, что все сломает, что разрушит этот миг. Прижимаю ее к себе, крепко, с рычанием, как зверь. Правая скользит вниз — по талии, по животу, медленно, давяще, как будто вырезаю путь по телу, чтобы вспомнить ее заново. Под пальцами она горит. Дыхание рвется из груди, я жадно пью ее воздух, губы, язык, все, что она отдает, я забираю до последнего. Мы доходим до спальни — не помню, как, будто ноги сами пронесли нас через этот гребаный мир. Я ногой захлопываю за нами дверь, громко, резко, почти со злостью. Комната гаснет в полумраке. Я толкаю ее к стене у кровати.

Она прижата к ней, глаза на мне, дыхание сбито, руки дрожат, но не от страха. Она ждет, хотя делает вид, что нет. Смотрит будто с вызовом, но я вижу, как дергается горло от напряжения, как прикусывает губу. Я стою впритык, не дожидаюсь. Рывком беру за затылок, губы к ее губам, врезаюсь, вжимаюсь, с языком, с дыханием, глубоко.

— Сними.

— Что?

— Рубашку. Сейчас. Быстро.

Она смотрит пару секунд, потом начинает расстегивать пуговицы. Я не жду конца — подхватываю за бедро, прижимаю к себе, целую под челюстью, провожу зубами по коже.

— Медленно, — говорю, не отрываясь, — не спеши. Я хочу видеть.

Рубашка соскальзывает с плеч, я сразу сжимаю грудь через тонкий лифчик. Она выгибается.

Я держу ее за ногу, прижатую к своей талии. Она дышит мне в губы.

Пальцы скользят вверх — медленно, по внутренней стороне ее бедра. Кожа у нее горячая, липкая, я чувствую, как она дрожит, как будто внутри что-то рвется. Я провожу пальцами выше, медленно, с нажимом, и дохожу до ее трусиков — мокро. Даже не просто влажно — она уже стекает. Я чувствую это сквозь ткань.

Прижимаюсь к ней губами, наслаждаясь ее тихими стонами. И в этот момент провожу двумя пальцами по ткани — вдоль всей складки, медленно, так, будто рассекаю ее пополам. Она всхлипывает. Не громко, но резко. Голову откидывает назад, стукается о стену.

Я провожу снова — вверх, потом вниз, задерживаюсь у ее входа, надавливаю чуть сильнее. Она дергается бедрами, но я держу крепко — нога у меня на талии, плечи сжаты.

Убираю ткань в сторону — трусики скользят вбок, и пальцы идут прямо по ней. Прямо по складкам. Медленно, как скальпель. Развожу губы, провожу между ними, чувствую, как она вся раскрыта. Тепло, влажно, пульсирует. Я скользнул вниз, задержался у входа, потом резко, точно — вверх, прямо по клитору, задеваю бугорок кончиком пальца.

Она вскрикивает, хватает меня за плечи, ногти в кожу. Сильно. Как раненая. Как та, кто не хочет, но не может иначе.

Я вжимаюсь губами в ее. Стоны срываются у нее из горла, глухо. Она трется о мои пальцы, бедро напрягается. А я не тороплюсь. Я провожу круговыми, мажу ее соками, чувствую, как под пальцами пульсирует каждый нерв.

— Ты можешь громче, — шепчу прямо ей в губы, пальцами снова проходя по бугорку, нажимая, скользя, медленно, будто дразню.

Она захлебывается дыханием, цепляется за мою шею, утыкается лбом в меня, будто хочет спрятаться. Я все еще давлю на клитор, чуть ускоряюсь, делаю круг, потом срываюсь вниз — и снова вверх.

— Леша… — выдыхает она мне в губы.

Я не даю ей сказать больше. Не даю думать.

Подхватываю на руки.

Она падает на кровать, тяжело, шумно — руки в стороны, волосы по подушке, дыхание сбито, губы приоткрыты.

Я стою над ней. Смотрю сверху вниз.

Она тянется к лифчику, расстегивает. Медленно. Нарочно. Лямки соскальзывают с плеч, ткань уходит вниз, грудь с твердеющими сосками.

Сжимаю челюсть. Скулы сводит.

Хочу врезаться зубами в эту кожу. В соски.

Она ловит мой взгляд. Молчит. Но глаза — не покорные.

Ждут. Хотят. Тянут.

Ее взгляд скользит ниже — к моему паху.

На выпуклость, которую уже невозможно не заметить.