И в этот момент я начинаю дышать заново. Не так, как раньше. Не на полную грудь, а как будто учусь жить в воде — медленно, тяжело, без права на ошибку. В тот день мне приходится радоваться по‑новому — не вслух, не лицом, не глазами, а как умеют только те, кому нельзя. Мне приходится учиться врать, дышать сквозь ложь, скрывать боль, прятать злость, затыкать любовь так, чтобы она не проросла в глазах, стать другой. Стереть себя настоящую, оставить только оболочку, которая будет выживать. Я согласна. На все. На каждую роль. На любую маску. Лишь бы не тронули тех, кого я люблю. Саша подходит ближе, садится рядом, плечом едва касается моего, как будто силой передает стойкость, смотрит вперед, не на меня.

— Как бы больно тебе ни было, — хрипло говорит он, — до каких бы ссор вы ни дошли… помни, что это ради него. Когда он будет кричать на тебя. Когда обвинит. А зная Леху — он будет. Ты держись, Катя. Ради него. Ради мелкого. Ты сможешь.

Я сглатываю воздух, как воду после жажды, горло сжимается от кома, от страха, от того, что меня никто не будет защищать, потому что я сама — защита. Я киваю. Тихо. Без слов. Потому что теперь я молчу ради жизни.

***

План разрабатывает Саша, сосредоточенно, точно, как хирург, которому нельзя дрогнуть — несколько дней, бессонных, выкуренных до фильтра, с записями, схемами, списками, через несколько проверенных людей, среди которых двое из милиции — старые друзья, не продадут, не дрогнут, и еще один — тот самый Демин, с вечно сальным прищуром, с руками, которые могут и замок взломать, и человека собрать по частям. Все просчитано до самых мелочей — до того, где будет стоять машина скорой, кто включит музыку, кто даст нужный сигнал. Они спорят, как настоящие придурки, прямо посреди холодной кухни, где окна запотели от нервов, а время стекает по стенам, как сырость.

— Это, по-твоему, трупные пятна? — раздраженно кидает Саша, оглядывая лицо Демина, который что-то там мажет у зеркала.

— А че я, по-твоему, курсы проходил? — отзывается тот, не поднимая глаз.

Он хватает пудру, кисточку, фыркает и мотает головой.

— Нормально накрась, черт возьми. Я ж не на свиданку иду, а в могилу. Мертвеца делаем, а ты меня, как девку на дискотеку, мазюкаешь. Пудры давай. Синеву. Грязь под ногти. Понял?

Они ругаются, а у меня внутри все тонет в глухом страхе, потому что я понимаю — это не театр, не кино. Это человек ложится в гроб ради того, чтобы кто-то другой не оказался в настоящем. И играет песня — «Седая ночь», как издевательство, как оскорбление, как нож, которым скребут по нервам. Я сижу на табуретке, руки на коленях, ногти впиваются в кожу, потому что держать себя иначе уже невозможно. Страшно не от того, что они делают. Страшно от того, что я согласна. Что я часть этого. Что я не только смотрю — я внутри. И выхода нет.

— Теперь смотри, — говорит Демин, подойдя ближе, — задерживаешь дыхание, когда они войдут. Все начинают суетиться, шум, паника. Ты медленно, беззвучно выдыхаешь, только когда услышишь щелчок. Это будет сигнал. После этого снова замираешь. Не дыши, не моргай, не двигайся. Понял? Вот так и работаем.

Я смотрю, как Саша кивает, как он даже не шутит больше, а просто кивает — тихо, устало, как человек, который уже похоронил себя внутри. И я понимаю, что ради нас, ради меня, ради Лехи и ребенка, он готов. А значит, и я должна быть готова. К тому, что после этого не будет радости, не будет счастливого финала. Будет просто — выживание. Смерть во имя жизни. Иллюзия ради спасения. Молчание, которое кричит громче любой истины.

Саша стоит у зеркала, разглядывает себя пристально, будто не себя, а чужого — бледного, измазанного, с затененными глазами, с серым, как пепел, лицом. Смотрит не мигая, как будто хочет заранее убедиться, что узнает этого "мертвеца", если вдруг увидит его где-нибудь потом, на фото, в газете, на могильной плите.

— Леха убьет меня, — тихо говорит он, и голос его не звучит испуганно, он просто констатирует, как врач диагноз.

— Огорчу тебя, — лениво, почти весело отзывается Демин, — для него ты и так сдохнешь.

Саша фыркает, толкает его в плечо, будто из последних сил держит этот фарс на плаву.

— Это временно. А потом он меня разукрасит лучше, чем ты, только не кисточками, а кулаками.

Усмехается. Улыбка тонкая, кривая, из тех, что держатся не на радости, а на злости и страхе. Демин отходит от зеркала, оглядывает его, прищурившись, будто не на человека смотрит, а на экспонат. Воздух в комнате натянутый, плотный, пахнет пудрой, потом, страхом и сигаретами.

— Ладно, смотри, — говорит он, снова становясь деловым, — гроб не открываем. Скажем, бабки на похоронах не выдержат. Мол, шок, труп страшный. И пока все нюни в платки, ты делаешь ноги из города. Понял?

— Та понятное дело. Ты ж не думал, что я в гроб лягу? — хмыкает Саша.

— Ну… это еще не точно. Может, и нужно будет, — спокойно бросает Демин, даже не моргнув.