Я прерываю поцелуй, медленно, будто отрываю от себя часть, без которой уже не дышится. Лоб остается рядом с ее лбом, наши дыхания смешаны, горячие, рваные, будто мы оба бежали, долго, в полную силу, и только сейчас остановились. Я тяжело дышу, сжимаю челюсти, чтобы не сказать ничего лишнего, чтобы не остаться, чтобы не заткнуть все это снова ее губами. Руки опускаю медленно, будто пальцы сами не хотят отпускать, будто тело сопротивляется. Ее взгляд держит меня до последнего, но я отвожу глаза. Поворачиваюсь, беру куртку, ключи, пистолет. И выхожу из квартиры.

Леха

Костя глушит дверь, плюхается на заднее сиденье, Серый тут же с рыком выдыхает сигарету в щель окна, Влад щелкает зажигалкой, будто в такт пульсу, который уже гудит в ушах. Я завожу мотор. Дворники скребут по стеклу. Я смотрю вперед, в пустоту, и сжимаю руль так, что костяшки белеют. Мы выруливаем со двора, уличный свет дрожит в зеркале, отражаясь на лицах пацанов — все молчат, но я слышу, как в них все кипит. Не привыкли к неизвестности. Им нужны цели, команды, объяснения. А я пока не готов выдать то, что внутри меня рвет, как гвоздь под ногтем.

— Может, ты уже скажешь, черт возьми, куда нас черти несут? — спрашивает Серый, криво усаживаясь в кресле, бросив ногу на ногу, злясь не меньше, чем интересуясь.

Я молчу. На секунду. Зубы стискиваю, дыхание выравниваю, но внутри все уже кипит, как котел. Не хочу говорить. Пока — нет. Про Катю — тем более.

— К Хирургу. — резко бросаю, не отвлекаясь от дороги, как приговор.

В салоне становится еще тише. Ни один не двигается. Все вылупились. Кто-то даже перестает дышать — на долю секунды.

— Какого… и все? Просто к Хирургу? Какого хера, Лех?! — взрывается Костя, сзади, голос у него лезвием по горлу, злой, резкий, как всегда, когда чувствует, что его держат в слепую.

— Может, начнешь хоть что-то говорить? — ровно, почти спокойно вставляет Влад, затягиваясь сигаретой. — Или мы так и будем кататься по городу, как идиоты.

Я сжимаю руль еще сильнее, будто это может мне помочь не вывернуть все, что сейчас сидит внутри. Я чувствую, как напряжение в машине растет — как в предвзрыве. Они ждут объяснений.

— Этот ублюдок оставил адрес, где он ждет меня сейчас, — выдыхаю сквозь зубы, не глядя на них, руль под руками будто раскаленный, сцеплен так, что если отпустить — разорвет в клочья.

— Почему… почему, сука, мы узнаем об этом в последнюю очередь?! — вскипает Костя сзади, и его голос хлещет по салону, как кипяток — с яростью, с обидой.

— Да потому что, блядь, это тебе не приглашение на бал! — рычу, резко давя на газ, и машина дергается вперед, как будто тоже уже хочет кого‑то сбить. — Это, ебаный Хирург. Это не встреча, это ловушка, засечка. Влад затягивается сигаретой, выдыхает дым ровно, спокойно, будто мы на рыбалке, и все это просто утренний мороз, а не дорога в мясорубку.

— Тебе не кажется, что нас слишком мало для встречи с ним? Что мы должны были хотя бы подготовиться? — спрашивает он все тем же ровным голосом, и это бесит сильнее, чем крики.

— Нет, мне не кажется. — бросаю коротко, вдавливая педаль в пол, выруливая мимо грузовика, почти касаясь зеркалом его кузова. — Мне кажется, что у нас нет времени собирать, сука, роту. Пока мы тут планерку закатываем, он уже дышит в затылок.

— Куда мы едем? — кидает Серый, чуть тише, но не менее остро.

Я сжимаю челюсть, замираю на секунду, потом выдыхаю, будто приговор.

— К причалу. Тот, что за мясокомбинатом.

В зеркале вижу, как Серый уже сжимает зубы, будто их кто-то пилит изнутри, терпит, но на грани.

— Никакого подвоха не почувствовал? — наконец рвет тишину, голос у него уже натянутый, как леска на спиннинге перед обрывом. — Ну, например, что нас тупо подорвут, когда подъедем?

— Не подорвут. — бросаю спокойно, но в груди уже шумит, как будто мотор крутится не под капотом, а внутри меня. — Это письмо было не мне. Оно — Кате!

Ровно секунда — и в салоне, как от выстрела, все замирает. Даже музыка, фоном игравшая в бардачке, будто захлебнулась. Костя подается вперед, глаза сузились, лицо все в складках недоверия.

— Ты че несешь, Лех? — медленно.

— Кате? — отмерзает Серый, но голос у него глухой, низкий, как подраненный зверь. — Почему, блять, Кате?

Это был слишком длинный диалог. Слишком вязкий. Слишком много ненужных слов, как будто кто‑то мешал ложкой дерьмо в кастрюле у меня в голове. Почему Катя? Почему она молчала? Почему, сука, вообще туда могла пойти? Как общалась с ним? Как он вышел на нее? Когда? Через кого? Гудело все — сердце, виски, пальцы на руле. Эта дорога тянулась бесконечно, как похмелье после недельного запоя.

— Тут все равно что‑то не складывается, — наконец выдает Влад. Спокойно. Слишком спокойно, чтобы не бесить. Он всегда так делает, когда сам не понимает, но пытается изобразить мозг в компании.

У меня уже нет сил спорить.

— Давай, умник, — выдыхаю раздраженно, будто дым через зубы. — Разложи все по полочкам.

Влад щелкает зажигалкой, затягивается, смотрит на меня через боковое окно, как будто мы сейчас на лавочке сидим, а не едем в ад.

— Либо у твоей жены есть любовник, — говорит он спокойно, даже хладнокровно, — наш враг, которому она стирает носки и приносит судочки, мило обмениваясь записочками…