Есть такая штука — предчувствие. Не мистика, не херня из фильмов. Просто тело знает раньше, чем мозг. Чувствует опасность кожей, хребтом, каждой клеткой. И сейчас мое тело орало: «Беги!». А я шел вперед.

Леха

Я шел первым, Серый — в двух шагах позади, прикрывал спину. Так, как мы ходили всегда. Так, как нас научила улица, когда мы еще были пацанами и думали, что знаем жизнь.

Хуй мы тогда знали.

Жизнь — это вот это. Ночь, ржавчина, запах гнилой воды и ощущение, что каждый следующий шаг может стать последним. Жизнь — это когда ты идешь убивать человека, который хотел забрать у тебя все, и не знаешь, вернешься ли домой.

Ствол в руке казался продолжением пальцев. ТТ, старый, проверенный, с которым я прошел столько дерьма, что хватило бы на три жизни. Палец лежал вдоль спускового крючка — не на нем, рядом. Так учил Саша. Так правильно. Так не пальнешь случайно в темноту и не выдашь себя раньше времени.

Саша.

Я сглотнул. Горло сжалось, будто кто-то изнутри затянул петлю. Не думать. Сейчас — не думать. О нем, о гробе. Потом. Все потом. Сначала — дело.

— Леха, — шепот Серого был еле слышен, но я уловил. — Слева, у бочек. Движение.

Я замер. Присел на корточки, вглядываясь в серую муть. Ни хера не видно. Только тени, которые могли быть чем угодно — человеком, мусором, игрой света.

— Уверен?

— Показалось, может. Но я бы проверил.

— Потом. Сначала — яхта.

Мы двинулись дальше. Медленно, как тараканы по стене — шаг, пауза, шаг, пауза. Под ногами хрустело ржавое железо, и от каждого звука сердце подпрыгивало к горлу. Тихо, сука. Тихо. Один лишний звук — и все накроется.

Яхта вынырнула из тумана внезапно, как призрак. Старая посудина, облезлая, с проржавевшим бортом и обрывками веревок, свисающих с мачты. Когда-то, наверное, была красивой. Теперь — плавучий гроб. Символично, блядь.

Я остановился у края причала, прижался к ржавой опоре крана. Серый встал рядом, дышал тихо.

— Там кто-то есть, — прошептал я, кивнув на яхту. — Чувствую.

— Хирург?

— Хуй знает. Может, он. Может, его люди. Может, бомжи ночуют.

Я сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то на палубе. Темно. Ни огонька, ни движения. Но что-то было. Я чувствовал это тем местом, которое не врет — хребтом. Там, где у нормальных людей просто позвоночник, у таких, как я, — датчик опасности. И сейчас он орал на всю катушку.

— Как зайдем? — спросил Серый.

Я осмотрелся. Сходни были подняты — не пройдешь. Оставался борт. Низкий, с той стороны, где корма. Если подтянуться — можно перемахнуть. Но это шум. Это риск.

— С кормы. Ты первый, я прикрываю. Потом ты меня вытягиваешь.

— Принял.

Мы обошли яхту по причалу, прижимаясь к контейнерам. Каждый шаг выверен, каждый вдох — сквозь зубы. Ветер дул с воды, холодный, пронизывающий до костей. Пахло тиной, соляркой и чем-то еще — металлическим, острым. Кровью? Или это мне уже мерещилось?

— Здесь, — шепнул Серый, останавливаясь у кормы.

Борт был низкий, метра полтора. Поручень — ржавый, но вроде крепкий. Серый сунул ствол за пояс, подпрыгнул, ухватился за край. Я присел, подставил плечо — он оттолкнулся, подтянулся, перекинул ногу. Секунда — и он уже на палубе, распластался, как тень.

Тишина.

Он поднял руку — знак, что чисто. Я выдохнул, спрятал ствол, разбежался. Прыжок, руки на поручне — ржавчина впилась в ладони, как наждак. Серый схватил меня за запястье, потянул. Я подтянулся, перевалился через борт, упал на палубу.

Лежал, не дыша. Доски подо мной были мокрые, скользкие. Пахло гнилью и чем-то еще — табаком? Кто-то здесь курил. Недавно.

Серый лежал рядом, ствол уже в руке. Глаза — два белых пятна в темноте. Смотрел на меня, ждал команды.

Я медленно поднял голову. Огляделся.

Палуба была пустой. Ни души. Только тени, только туман, только скрип досок под ветром.

Серый присел рядом, зашептал что-то про фланги, про отход, про то, что надо бы проверить, кто там палит, — но я резко поднял руку.

Он замолк на полуслове.

Я не смотрел на него. Смотрел вниз, на палубу, туда, где мокрые доски блестели в тусклом свете. И там, прямо передо мной — следы. Ботинки. Свежие, четкие, будто кто-то только что прошел. Вода еще не успела впитаться, не успела растечься. Пять минут. Максимум — десять. Здесь был кто-то. Прямо здесь, где мы сейчас.

Я перевел взгляд на Серого. Он тоже увидел. Глаза сузились, челюсть напряглась. Понял без слов.

Мы не одни.

Пистолеты — в руках. Предохранители — сняты. Я поднялся на ноги, медленно, беззвучно. Прижался спиной к облезлой стенке надстройки, слился с тенью. Серый — с другой стороны, зеркально. Два силуэта в темноте, два ствола.

Есть такие моменты, когда время растягивается, как жвачка. Секунда — и ты успеваешь прожить целую жизнь. Вспомнить все: первый поцелуй, первую кровь, первый раз, когда понял, что мир — дерьмо, и ты в нем по уши.