Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, как волна проходит по всему телу, и это ломает уже меня.

Я вхожу еще раз. Глубоко.

И все — темнеет.

Мы замираем вместе, тяжело дыша, будто выжили после удара.

Я держу ее у себя на груди, пальцы все еще на шее, но уже расслаблено.

И мне хотелось просто застыть в этом времени. Оставить все, как есть, не дышать, не двигаться, не думать. Просто держать ее, чувствовать, как она обхватывает меня ногами, как ее дыхание срывается, как сердце стучит о мою грудь — не ровно, не спокойно, а так, будто внутри нее не сердце, а тревожный колокол, с которым уже ничего не поделаешь. Хотелось, чтобы этот момент остался навсегда. Чтобы я мог выдохнуть не злость, не ревность, не подозрение, а то, что накапливалось годами и никак не умещалось в простые слова. Хотелось раствориться в ней не телом, а душой. Как в той жизни, которую мы никогда не жили — мирной, без крови, без врагов, без этих гребаных закулисных игр. Но реальность вернулась, как лезвие под ребра — холодно, без предупреждения, без права на то, чтобы отвернуться. Я медленно убрал руку с ее шеи — осторожно. Убрал волосы с ее плеча, мокрые, спутанные, пахнущие возбуждением, мной. Она лежала рядом, почти на мне, все еще дрожала от оргазма, глаза прикрыты, губы приоткрыты, грудь тяжело ходила — и в этом всем было что-то такое, что цепляло за горло сильнее, чем любые признания.

Я наклонился ближе, губами к уху, так, чтобы она чувствовала каждый мой выдох, каждую паузу между словами.

— Ты можешь сама, сейчас, рассказать мне правду.

Она не ответила, только чуть вздрогнула. Медленно, едва заметно. Но я-то почувствовал.

— Будет хуже, если я сам все узнаю.

Сказал это хрипло, низко, с той тяжестью, которая шла не из гнева — из сердца. И отпустил ее.

Леха

Никакой правды не было. Ни по капле, ни целиком. Она и не собиралась мне ничего рассказывать, хоть я каждый вечер смотрел на нее так, будто готов вырвать это молчание с корнем, с мясом, с последним ее вдохом. Она молчала, как камень, как мертвый вход в подвал, где давно уже сгнило все живое. Нет, она могла говорить. Говорила много — о погоде, о ребенке, о том, как у него в садике, как спал, как ел. Она могла плести все что угодно, кроме одного — того, что я хотел услышать. Того, что я чувствовал шкурой, нутром, нервом в зубах. Поэтому утром она не отходила от меня — ни на шаг, как будто приклеилась. Крутилась по квартире, делала кофе, что-то бубнила про носки, смотрела на меня с этой фальшивой мягкостью, с этой жалкой надеждой, будто я забыл, какой сегодня, мать его, день. Будто вылетело у меня из головы, куда она собиралась идти. Будто не чувствую я, как в ней вибрирует страх и отчаяние. Как она хочет, чтобы я поверил. Чтобы остался. Чтобы не поехал туда, куда она надеялась успеть первой.

— Нам нужно забрать Лешу. — говорит она, сидя на краю кровати, обняв колени так, будто ей снова двенадцать и мир рушится где-то за окном. Смотрит, как я застегиваю рубашку, как пальцы проходят по пуговицам, как лезвия. Голос у нее ровный, но глаза — бегают.

— Отлично. — говорю я, не глядя. — Займешься этим, пока меня не будет.

— Меня тоже здесь не будет! — резко бросает она, и голос дергается, как натянутая струна. Я поднимаю на нее взгляд, и наши глаза встречаются в воздухе, как выстрелы.

Я подхожу. Медленно. Тяжело. Как грузовик в гору. Упираюсь руками в матрас по бокам от нее, склонившись чуть вперед. Смотрю прямо в лицо.

— Ты не поедешь со мной. — говорю твердо.

— Поеду сама, значит! — врезает она мне в лицо своим тоном, как пощечину. И все внутри начинает гудеть, как силовой трансформатор. Я сжимаю челюсти, замираю на секунду, чтобы не вцепиться в нее, не встряхнуть. В руках комкается простыня — сильно, с хрустом суставов.

— Или, может, ты заранее скажешь, с кем у нас свиданка? — говорю глухо, не повышая голос, но с таким нажимом, будто каждое слово — это выстрел. — С какой тварью у тебя встреча там, а? Где он тебя ждет? У какого гниющего борта, у какого сарая, в каком ебучем тупике этой жизни?!

Она не отвечает. И не моргает. Сидит, упрямая, глаза сверкают, как ножи. И в этой тишине я слышу все — как она уже проиграла про себя этот день, как прятала записку, как дышала не в ту сторону, как боялась, чтобы я не уехал первым. И теперь просто молчит. Как будто молчанием можно отменить взрыв. Я смотрю на нее, на эту чужую женщину в теле моей, и снова поворачиваюсь к рубашке, к брюкам, к ключам, к пистолету в кобуре, к дню, который сожрет нас обоих. Я продолжаю собираться.

Слышу, как она встает с кровати — босиком, тихо, будто боится не разбудить, а вспугнуть. Она подходит ко мне сзади, медленно, почти без дыхания. Я застегиваю ремень, пытаюсь поймать свой ритм, когда весь организм гудит, как оборванный кабель под током.

— Их будет много, Леш… и они вооружены… и… они тебя там ждут. Поэтому тебя не должно там быть.