Я посмотрел на часы. Стрелки еле ползли, будто и им было страшно.

— Скоро. Катя должна выйти. Хирург увидит ее, поверит, что она одна, и тогда мы его берем.

— «Берем», — хмыкнул Демин, выбрасывая окурок за борт. — Ты так говоришь, будто это поход в магазин за хлебом. Ты вообще знаешь, сколько у него людей?

Знал. Конечно, знал. Мы две недели собирали информацию по крупицам, как археологи — кости динозавра. Хирург не дурак. Хирург — хуже. Он умный псих, а это самая опасная комбинация, которую можно встретить в этой жизни. Умный псих не делает ошибок на эмоциях. Он делает их, когда слишком уверен в себе.

— Шестеро, может, восемь, — сказал я. — Двое снайперов на крышах складов. Еще двое — в машине у выезда. Остальные — с ним, на яхте.

— И ты думаешь, мы вчетвером это вывезем? — Гриша подошел ближе, сунув ствол за пояс. Лицо у него было серое, как этот туман. Не от страха — от недосыпа. Мы все не спали уже трое суток.

— Не вчетвером. Катя — приманка. Она выходит, он показывается, мы работаем. Главное — чтобы он поверил, что она пришла сама.

— А если не поверит?

Я не ответил. Потому что «если не поверит» — это не вариант. Это конец. Для всех.

Толик щелкнул затвором, проверяя патрон.

— Слышь, Саш, а Леха точно не знает, что ты живой?

Вопрос ударил под дых. Не потому что неожиданный — потому что правильный. Леха не знал. Леха похоронил меня. Настоящие похороны, с гробом, с венками, с этой ебаной «Седой ночью», которую крутили на весь двор. Я стоял в двух кварталах, в машине с тонировкой, и смотрел, как мой брат — не по крови, по жизни — стоит над пустой ямой и не плачет. Леха никогда не плачет. Он просто каменеет. Становится таким, будто внутри выключили свет. И я это сделал. Я выключил в нем этот свет.

— Не знает, — сказал я глухо. — И не должен узнать. Пока все не закончится.

— А потом?

— Потом он меня убьет.

Сказал это спокойно, как факт. Как «завтра будет дождь» или «зимой холодно». Леха меня убьет — не сразу, не физически. Он убьет меня взглядом, молчанием, тем, как отвернется и уйдет, не сказав ни слова. И это будет хуже любой пули.

Демин хмыкнул, закуривая новую сигарету.

— Ну, ты оптимист, я смотрю.

— Я реалист, Дема. Есть вещи, которые не прощают. Даже если делаешь их ради человека. Особенно — если ради него.

А еще меня не простит моя принцесса.

Тишина повисла между нами, густая, как этот туман. Где-то вдалеке скрипнул металл — краны, ветер, или что-то другое. Нервы натянулись, как струны.

— Катя точно придет? — спросил Гриша тихо, будто боялся спугнуть что-то.

— Придет. Она же мать. А мать ради ребенка пойдет хоть в ад, хоть к Хирургу — разницы никакой.

Я думал о ней. О том, как Хирург поставил ее перед выбором, которого не должно существовать ни для одного человека. Убей одного — или потеряешь всех. Какая-то библейская хуйня, только без бога и без надежды на чудо.

Она выбрала меня. Вернее — она выбрала мою «смерть». Потому что я мог исчезнуть. Потому что у меня нет семьи, нет детей, нет того, что держит на земле. Кроме Алины. Я мог стать призраком — и стал.Ради Лехи. Ради пацана.

— Движение, — вдруг сказал Толик, вскидывая бинокль. — У въезда. Машина.

Сердце дернулось. Рано. Слишком рано. Катя должна была прийти пешком, с другой стороны, через старый склад. Не на машине. Не через главный въезд.

— Какая машина?

— Темная. «Девятка», кажется. Или «Приора». Не разберу в тумане.

Я сжал челюсть так, что зубы заныли. Что-то было не так. Что-то шло не по плану. Я чувствовал это кожей, хребтом, каждым нервом, который уже третьи сутки не знал покоя.

Машина у въезда остановилась. Фары погасли. Двери открылись — я видел это даже сквозь туман, видел силуэты, которые выходили в серую муть.

Четыре силуэта. Черные, размытые туманом, как тени из кошмара. Двигались уверенно, слаженно — не как случайные прохожие, не как местные алкаши, которых иногда заносило на причал за дешевым портвейном. Эти знали, куда идут. И это было хуже всего.

— Люди Хирурга, — выдохнул Гриша, и я услышал, как он снял пистолет с предохранителя.

Сердце заколотилось где-то в горле. Рано. Слишком, блядь, рано. Они не должны были появиться до одиннадцати. До появления Кати. Все было рассчитано — минута в минуту, шаг в шаг. А теперь какие-то уроды ломают нам всю схему.

— Может, разведка? — предположил Демин, щурясь в туман. — Проверяют периметр перед приездом босса?

— Может, — процедил я сквозь зубы. — А может, нас уже срисовали.

Толик дернулся, потянулся к рации на поясе — и в этот момент его локоть задел фонарь, стоявший на ржавом ящике у борта. Тот качнулся, упал — и, сука, включился. Яркий, режущий луч полоснул по туману, как нож по маслу, выхватив из темноты кусок причала, нашу яхту, наши ебучие рожи.

— Твою мать! — рявкнул я, бросаясь к фонарю.