— Если Леша сразу узнает, что это сделала ты… — он делает паузу, смакуя каждое слово. — Или узнает об этом разговоре… то я устану. Понимаешь, Кать? Мне надоест эта игра.

Он улыбается. Медленно. Узко. Улыбкой человека, который относится к жизни как к глине — мять, ломать, отрывать куски — и не жалко.

— И я просто убью. Как старшего Лешу. Так и младшего. А тебя оставлю жить. Страдать. И не позволю умереть.

Меня бросает в холод, такой сильный, что я чувствую, как он поднимается по позвоночнику ледяной змейкой. Пальцы немеют. Взгляд становится мутным. Мечеться хочется, выть, рвать на себе кожу, но я сижу — и слушаю.

— Ты будешь жить в аду. На земле, — тихо говорит он, и эта тишина страшнее любого крика. — Думаю… ты уже знаешь, что я на это способен.

Я знаю. Господи, знаю. Я вижу этот ад уже сейчас — его тень, его силуэт, его шаги в темноте. И самое страшное — я понимаю, что выбора нет. Он отрезал все дороги. Все выходы. Все пути к спасению. И теперь моя жизнь — это бомба с горящим фитилем.

И он ждет, как красиво я взорвусь.

Катя

2 месяца назад

Весь день тянется мутной, вязкой жижей, как будто меня обмазали изнутри серым клеем и я в нем тону, не могу ни двигаться, ни думать, ни даже нормально дышать, тело просыпается тяжело, как после наркоза, голова гудит, будто в ней живет чужой рой, и мне не хочется ничего — ни вставать, ни есть, ни видеть свет, ни слышать шаги Леши за стеной, говорить с ним — не вариант, я уже прожила этот разговор тысячу раз в голове, уже видела, как он сначала не верит, потом бледнеет, потом темнеет, как грозовое небо, как хватает оружие, как уезжает, как возвращаются не все, и я больше не выдержу ни одной смерти, не выдержу еще одного гроба внутри себя, я просто не переживу, меня не хватит, я уже треснула по всем швам, и чтобы не сойти с ума совсем, я хватаюсь за самое тупое, за самое земное — за посуду, потому что грязная тарелка не убивает, а мысли убивают, я включаю воду, горячую, до ожога, пар поднимается, запотевает окно, тарелки скользкие в руках, мыло пахнет лимоном, режет нос своей нарочитой чистотой, будто издевательство, я тру кружку, одну, вторую, третью, механически, как робот, не чувствуя пальцев, в груди пусто, в животе холод, и вдруг ладонь срывается, будто отпускает жизнь, кружка вылетает и со звоном падает в раковину, разбивается взрывом, осколки разлетаются, как брызги крови, и в этот момент все — все, что я держала зубами, что глотала, что запихивала внутрь глубоко, навзрыд, с треском рвется наружу, я медленно сползаю по шкафчику вниз, прямо на холодный кафель, поджав ноги, как сломанная кукла, прижимая ладони к лицу, чтобы не слышали, как я плачу, как вою, как задыхаюсь собственными слезами, как воздух рвется из груди рывками, как будто меня душат изнутри, я плачу до спазмов, до боли в горле, до соленого вкуса на губах, плачу не из‑за кружки, не из‑за страха даже, а из‑за того, что я уже приговорена, что бы я ни выбрала, из‑за того, что меня поставили перед выбором, которого не должно быть ни у одной женщины, ни у одной матери, ни у одного живого человека, и я сижу на полу среди стеклянных осколков, а внутри меня таких осколков в тысячу раз больше, и каждый из них режет, режет, режет, не давая зажить.

И я выбираю единственный вариант, который не убивает меня сразу. Не лучший, не простой, но единственный, где еще дышит надежда. Поговорить с Сашей. Может, это глупо, может, наивно, может, опасно до дрожи в зубах — но это то, что остается. Он не так под прицелом, как Леша, не так открыт, не так уязвим. Он ведь поможет, да? Он же не из тех, кто бросает.

Мы встречаемся за городом, на заброшенной турбазе. Я сижу на скамейке, деревянной, сырой, покрытой мхом, и долго молчу, долго смотрю на сосны, на то, как свет просачивается сквозь иглы, и не могу начать, потому что если скажу — уже нельзя будет вернуться. Но потом все срывается — и я говорю. Все. От начала и до самого дна. Каждую деталь, каждую угрозу, каждую секунду ужаса. Говорю, будто исповедуюсь, будто больше не женщина, а испачканная вины бумага, на которой написали приговор. Я жду, что он отодвинется, скажет, что это не его война, что надо идти в милицию, или в церковь, или к черту, но не к нему. Но он смотрит на меня спокойно, долго, чуть щурясь от солнца, а потом выдыхает.

— У меня есть… есть план получше.