Мы смеемся, она сдает сдачу, я бросаю пару монет в банку для «на удачу», иду вдоль ряда, мимо арбузов, носков, китайских тряпок, запаха кукурузы и бензина, выхожу со стороны переулка, короткая дорога, старые дворы, обшарпанные стены, на асфальте следы масла, возле стены сидит мальчишка с сигаретой, плюет в сторону, солнце уже не ласковое, жесткое, жарит прямо в лопатки, босоножки трет пятку, я иду, держа пакет в одной руке, второй поправляя ремешок сумки, и думаю, что куплю хлеб, может, сгущенку, если останется мелочь, и быстро домой, успеть приготовить до того, как он придет.

И в тот момент, когда я дохожу до угла, где трансформаторная будка, иду мимо, как сто раз до этого, вижу синие каракули на кирпичной стене, на автомате читаю — «смерть мусорам» — и думаю: детвора, как всегда, играют так, и тут сзади — будто тень, будто воздух сдвинулся, но я не успеваю обернуться, не успеваю вдохнуть, потому что рука — резкая, мясистая — накрывает рот, пальцы впиваются в щеку, в подбородок, все сжимается, я рвусь, но тело чужое, большое, пахнет железом, потом, какой-то гарью, и пакет вылетает из рук, помидоры катятся по асфальту, разбиваются, как мозги об стену, все внутри становится скользким, горячим, страшным, я дергаюсь, кричать не могу, голос где-то в горле ломается, воздух рвется, локоть в бок, удар, сильный, точный, и мир вылетает из глаз, как пробка, все становится серым, шумным, будто поезд проехал сквозь голову, и я проваливаюсь, лечу в черноту, как будто меня выключили из жизни, как старую лампу в подвале — щелк, и нет тебя.

***

Глаза открываются тяжело, будто кто-то налил внутрь меня горячего свинца, и голова болит так, словно бетонный блок лежит прямо на черепе. Свет мутный, сероватый, резаный какими‑то полосами. Сначала я не понимаю, где нахожусь, но воздух сразу дает подсказку — запах старого дерева, прели, сырой соломы, железа, которое давно никто не трогал. Сарай. Гнилой, кривой. Я сижу в старом кресле, ободранном, как будто кошки дрались за мою жизнь. Пружины давят под бедрами, ткань цепляется за платье. Пальцы сами судорожно хватаются за подлокотники, чтобы не завалиться, чтобы хоть как‑то удержаться в этой реальности, которая из‑за тумана в голове кажется чужой, приторной. И только когда взгляд проясняется — я вижу его. Стоит передо мной, сложив руки на груди, будто все это просто шутка, спектакль, представление. Андрей. Тот самый Андрей, чье имя я пыталась высечь из сознания, выжечь каленым железом, утопить в водке, стереть пальцами до крови. Он улыбается криво, мерзко, как человек, которому дали возможность вернуться из ада и посмотреть, как ты там теперь, без него.

— Не ожидала меня увидеть? — спрашивает он наигранно, как будто мы встретились на остановке, а не в чертовом сарае после похищения.

Я резко всхлипываю, выпрямляюсь, как загнанный зверь, и отодвигаюсь назад настолько, насколько позволяет кресло. Нет, я не ожидала. Я надеялась, что он сдох, что его перерезали в подворотне, что его порвали зэки за долгие грехи, что землю над ним утрамбовали, как крышку гроба. Но не ожидала увидеть его перед собой живым.

— Нет, — выдыхаю хрипло, и пальцы сильнее врезаются в подлокотники.

— Я ведь обещал вернуться. Или ты уже забыла, Катя?

Я поднимаю голову, смотрю на него, в глаза, где пусто, как в старом колодце.

— Когда ты наконец успокоишься, — произношу тихо, но со злобой, которая дрожит внутри, как ржавая проволока.

Он усмехается.

— Когда? Думаю, ты прекрасно знаешь ответ.

Знаю. Конечно знаю. Он хочет мести. Он жил ради нее. Он вылез ради нее. Он дышит ею.

— Где ребенок, Кать? В садике? Или у воспитательницы в гостях? — спрашивает он почти лениво, будто обсуждает погоду, а не рвет мне сердце голыми руками.

Сердце падает куда‑то к ступням, как будто сорвалось с высоты.

— Не трогай его. Я тебя умоляю… не трогай, — голос срывается, горло сжимает, словно внутри нажали на какой‑то выключатель.

— Может, он уже у меня. В соседнем сарае. Или… хуже. С моим братом.

Слова режут слух, как тупой нож — не острый, а именно тупой, от которого боль не резкая, а вязкая, липкая, от которой хочется разорвать себя изнутри. Я пытаюсь вдохнуть — и не могу. Как будто воздух закончился. Грудь сжимается, спазм поднимается от солнечного сплетения к горлу. Перед глазами дрожит сырое дерево стен, скрещенные тени, сама мысль о ребенке — о моем маленьком, теплом мальчике — падает в меня, как бетонный блок. Колени становятся ватными, руки леденеют, кожа покрывается мурашками, будто все тело понимает быстрее головы: он способен. Он делает это. Он может.

— Нет… нет… нет… — повторяю, не веря, будто мантру, потому что если остановиться, если подумать — мозг лопнет.

Андрей все так же улыбается, вытягивая удовольствие.

— Расслабься. Он в садике.