Я хватаюсь за эту мысль, как утопающий за доску, верю, потому что иначе я сойду с ума. Если бы убил — он бы смаковал, упивался бы этим, развалился бы на стуле, показывая, как наслаждается моей мукой. Значит… значит, ребенок жив. Значит, еще дышит.

— Чего тебе нужно?! — вырывается из меня хрип, больше похожий на звериный рык.

— Смерть за смерть, — холодно отвечает он, челюсть сжимается так сильно, будто он собирается сломать собственные зубы.

Он выглядит не как человек. Как маньяк. Как пустая оболочка, в которой кипит одно — желание расплаты. И это не удивляет — я знала, кем он стал. Знала, что из него выросло. Я ломала ему жизнь, и он пришел за моей.

— И это не должно тебя удивлять. Я предупреждал, что будет. И уж точно не ожидал вашей свадьбы, — он хмыкает. — Но ты всегда была девочкой, которая думает, что убежит. Никто не убегает, Катя.

Он подходит ближе, тень от его фигуры ложится на меня.

— Пора платить, — протягивает он руку вперед, пальцами, будто требует у жизни сдачу.

Страх внутри меня поднимается волной — черной, ледяной, склизкой. Потаенный животный ужас поднимается от позвоночника, впивается в кожу, как студеная ртуть, растекается по груди, давит, давит так, что я едва не стону. Хочется зажать уши, закрыть глаза, исчезнуть. Но я сижу, дрожу и слышу каждое его слово, будто он читает приговор.

— Я даю тебе выбор, — произносит он спокойно. — Потому что могу. Потому что мне интересно, что ты будешь делать. И как.

Я понимаю каждую букву, но смысл уползает, как тень. Что‑то липкое, гадкое, уже ползет по позвоночнику, как таракан.

— Ты можешь убить Лешу. Подсыпать яд. Посмотреть, как он умирает. Но это скучно. И ненадежно.

Я сглатываю, горло сводит судорогой.

— Или можешь убить сына. Это больно. Эпично. Но ты скорее закопаешь себя вместе с ним. Мне это не нужно.

Пока он говорит, мурашки бегут по спине, холод подбирается к шее, будто кто‑то прикладывает лезвие к затылку. В висках стучит, как барабан в похоронном марше. Я не дышу. Просто слушаю.

— Либо… лучший вариант, — он наклоняется чуть вперед, глаза блестят, как у зверя, — убить Сашу. Его лучшего друга. Того, с кем они изображают врагов, а потом, как в жалкой мелодраме, спасают друг другу жизнь. Вот это — красиво. Это будет больно. Эпично. И это станет шрамом, который не заживет никогда. Как и мой.

Я смотрю на него, и весь мир внутри меня рвется, рушится, сыпется, как штукатурка старой стены. Потому что я понимаю — он не уйдет. Не остановится. И я уже не просто жертва. Я поставлена перед выбором, от которого любая мать, любая женщина, любой человек сойдет с ума. И Андрей смотрит, как будто ждет, как будто хочет увидеть, как я сломаюсь. Как он ломал всех. Только сейчас — меня.

Я смотрю на него, на эту ухмыляющуюся тварь в человеческой шкуре, и понимаю, что любой воздух, который я втягиваю в себя, проходит через страх, как через фильтр, пропитанный ржавчиной. Губы дрожат, руки похолодели, будто кровь застряла где‑то в локтях и не идет дальше. Грудь сжимает так сильно, что кажется — я сейчас просто лопну изнутри.

— Тебе это не нужно… — выдыхаю я, голос рвется, хрипит, как будто его тянут за края изнутри. — Это не принесет тебе покоя.

Он двигается так резко, что я не успеваю отшатнуться — его ладонь, широкая, грубая, накрывает мое лицо. Пальцы врезаются в щеки, подбородок, скулы, будто пытаются продавить внутрь.

— Думаешь? — рычит он, и воздух отскакивает от его голоса. — Я, бляха, только этого и ждал!

Я дрожу, все тело мелкой, лихорадочной дрожью, как будто меня поставили под холодный дождь посреди мороза. Его пальцы давят, кожа ноет, но мне страшнее не боль — страшнее то, что он смотрит мне прямо в глаза. А там — пустота, черная.

— Склоняюсь к тому, что ты выберешь Сашу, — продолжает он, и каждое слово бьет медленно, точно. — Для тебя это будет не так больно. Ты у нас эгоистка, Катя. Ты пойдешь на все, лишь бы самой было хорошо.

Я не знаю, что больнее — его пальцы или его уверенность. Эта его мерзкая, спокойная уверенность, будто он знает меня глубже, чем я сама. Будто он когда‑то однажды разрезал меня пополам и теперь читает изнутри, как карту метро.

Он резко отпускает мое лицо, будто бросает ненужную куклу, и делает шаг назад. Я моргаю, пытаясь не расплакаться сразу, потому что слезы в его присутствии — как кровь в пруду с пираньями.

— Даю тебе три дня, — бросает он ровно, будто объявляет скидку на рынке. — Это может быть отрава. Наемный убийца. Случайный кирпич с неба на его голову. Все, что твоя фантазия изобразит.

Меня выворачивает наизнанку. Тошнота подкатывает к горлу, потому что каждое его слово — картинка. Я вижу это. Вижу кровь. Вижу руку, слабеющую в моей. Мгновение — и я задыхаюсь от этих образов, как будто их засовывают в меня насильно.

— Но есть одно условие, — его голос становится низким, хриплым, ленивым. — На этот раз, надеюсь, ты прислушаешься.

Он наклоняется чуть вперед, и мне кажется, что дырка в груди от его взгляда образуется прямо сейчас, без ножа, без прикосновения.