Принадлежу ему. Не себе. Не свободная женщина. А собственность – сначала Глеба, теперь Гии. Эта мысль должна была вызвать во мне отвращение, протест. Но вместо этого я чувствовала что-то другое. Что-то тёмное, первобытное, опасное.

– И что мы будем делать? – спросила я, подходя к нему ближе.

Его глаза потемнели еще сильнее, зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку: – У меня есть план. Мы заставим его поверить, что ты идешь к нему. Но вместо этого мы заберем Анжелику и уничтожим его. Навсегда.

Он произнес это так буднично, словно говорил о покупке продуктов, а не об убийстве человека. И самое страшное – в этот момент я не чувствовала ужаса или отвращения. Только холодное удовлетворение.

Что со мной сделал этот мужчина? Во что он меня превратил?

Я подошла к нему вплотную, чувствуя жар его тела даже через одежду:

– А если твой план не сработает? Если он поймет, что это ловушка?

Гия обхватил мое лицо ладонями – большими, теплыми, с мозолями на внутренней стороне. Руками человека, который умеет не только отдавать приказы, но и держать оружие.

– Тогда я убью его голыми руками, – прошептал он, и от интимности этого признания у меня перехватило дыхание. – Я вырву ему сердце, если он посмеет тронуть тебя или твою сестру.

Я должна была отшатнуться. Должна была испугаться этой жестокости, этой первобытной ярости. Вместо этого я подалась вперед, прижимаясь к нему всем телом.

– Обещай мне, – прошептала я, глядя ему в глаза, – обещай, что с Анжеликой всё будет хорошо. Что ты вернешь её живой и невредимой.

Его пальцы сжались на моем лице почти до боли:

– Клянусь своей кровью, своей жизнью, всем, что для меня свято. Я верну твою сестру. И сотру с лица земли любого, кто попытается забрать тебя у меня.

Что-то сломалось внутри меня в этот момент. Какая-то последняя преграда, последний барьер между тем, кем я была раньше, и тем, кем стала сейчас. Между доктором Ладой Лавриной, уважаемым кардиохирургом, и Ладой Гелашвили, женой главы преступного клана.

Я поцеловала его – жестко, отчаянно, кусая его губы до крови. Он ответил с таким же неистовством, подхватывая меня под бедра, поднимая, прижимая к стене. Его руки рвали мою ночную рубашку, обнажая кожу, которая горела огнем под его прикосновениями.

– Мне нужно тебя чувствовать, – прошептал он, вгрызаясь в мою шею, оставляя метки, которые невозможно будет скрыть. – Нужно знать, что ты моя. Что никто не отнимет тебя у меня.

Его одержимость должна была пугать меня. Его собственничество, его маниакальная потребность владеть мной – всё это должно было вызывать протест. Но вместо этого я отдавалась ему с таким же неистовством, словно это был наш последний раз. Словно завтра мир мог рухнуть, и всё, что у нас оставалось – этот момент абсолютного погружения в друг друга.

Он взял меня прямо там, у стены, грубо, почти болезненно, метя территорию, доказывая свое право собственности. Каждый его толчок был как клеймо, каждый укус – как печать принадлежности. Мои ногти оставляли кровавые полосы на его спине, мои зубы впивались в его плечо, заглушая крики удовольствия.

– Скажи это, – потребовал он, замедляясь, мучая меня, удерживая на грани. – Скажи, что ты моя.

– Я твоя, – выдохнула я, не колеблясь. – Твоя, Гия. Только твоя.

Его глаза сверкнули почти безумным торжеством. Он возобновил движения – жесткие, глубокие, беспощадные. Я чувствовала, как мир вокруг меня рассыпается на осколки, как реальность сужается до единственной точки соприкосновения наших тел.

– Если он тронет тебя, – прошептал Гия мне в ухо, усиливая темп, – я вырву ему сердце. Если он даже посмотрит на тебя, я выколю ему глаза.

И я растворялась в его словах, в его прикосновениях, в его одержимости. Потому что в этот момент осознала страшную правду: его безумие было заразительным. Его одержимость стала моей.

Оргазм накрыл нас обоих одновременно – всепоглощающий, выжигающий, абсолютный. Мы рухнули на пол, переплетенные, потные, задыхающиеся. Его сердце колотилось рядом с моим в унисон, его дыхание обжигало мою кожу.

– Я люблю тебя, – прошептал он, и эти слова прозвучали как признание в чем-то гораздо более темном и опасном, чем любовь. – Я убью любого, кто попытается забрать тебя у меня. Включая тебя саму, если ты когда-нибудь решишь уйти.

Эти слова должны были напугать меня до смерти. Должны были заставить меня бежать от него без оглядки. Но вместо этого я прижалась к нему крепче, впитывая его тепло, его запах, его сущность.

– Я знаю, – просто ответила я. – И я тоже люблю тебя.

И это была правда. Самая страшная, самая безумная, самая освобождающая правда в моей жизни.