– Тогда я буду жить с этим, – просто сказал он. – Но знай: куда бы ты ни пошла, я буду защищать тебя. Издалека. Невидимо. Ты никогда не увидишь меня, но будешь в безопасности.

Я подняла на него взгляд, пытаясь понять этого сложного, противоречивого человека. Жестокого и нежного. Властного и уязвимого. Человека, который мог угрожать смертью в одну минуту и отпускать меня на свободу в следующую.

– Теперь ты видишь, кто я, – сказал он, повторяя свои слова. – Хочешь уйти?

Я смотрела на документы о разводе. На свободу, лежащую передо мной. На будущее без клетки, без страха, без принуждения.

И вдруг поняла, что не могу двинуться. Не могу взять ручку. Не могу подписать.

Потому что за прошедшие месяцы что-то изменилось. Во мне. В нем. Между нами. Что-то, чему я боялась дать имя.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Я не знаю, хочу ли уйти. Я не знаю, кто я теперь. Кто мы.

Гия сделал шаг ко мне, и на этот раз я не отступила. Его рука осторожно коснулась моей щеки, большой палец скользнул по скуле, вытирая слезу, которую я даже не заметила.

– Тогда не решай сейчас, – мягко сказал он. – Документы никуда не денутся. Они будут здесь, когда ты будешь готова. Если будешь готова.

Я закрыла глаза, позволяя себе ощутить тепло его ладони. Тепло, которое должно было пугать меня, но вместо этого успокаивало.

Когда я снова открыла глаза, он смотрел на меня так, словно я была самым драгоценным, что у него когда-либо было. Словно он боялся, что я исчезну, если он моргнет.

– Теперь ты знаешь, кто я, – прошептал он. – И я начинаю узнавать, кто ты.

Его рука скользнула на мою шею, где все еще виднелись следы его страсти. Его пальцы нежно коснулись этих меток, и я почувствовала, как мое тело отзывается – предательски, мгновенно, неконтролируемо.

– Есть вещи, которые нельзя подделать, – сказал он, наклоняясь ближе. – Вещи, которые нельзя контролировать. То, что между нами… оно реально. Даже если ты ненавидишь это. Даже если ты ненавидишь меня.

Его губы были в миллиметре от моих, его дыхание смешивалось с моим.

– Я не ненавижу тебя, – призналась я. – И это пугает меня больше всего.

Его поцелуй был не похож на вчерашний – не жесткий, не доминирующий, не требовательный. Нежный. Вопрошающий. Словно просящий разрешения.

И я ответила. Позволила. Приняла.

Потому что иногда самый страшный выбор – это не между клеткой и свободой. А между безопасной, предсказуемой болью и рискованным, непредсказуемым счастьем.

Я все еще не знала, кто я в этой новой реальности. Пленница или жена. Жертва или партнер. Но впервые с того момента, как переступила порог этого дома, я чувствовала, что выбор действительно за мной.

И это меняло всё.

Знаете, что самое страшное в падении? Не боль при ударе о землю. Не сам полет. А момент осознания, что ты уже не можешь остановиться. Что точка невозврата осталась позади, а впереди – только бездна.

Я падала. Медленно, неотвратимо, с открытыми глазами. Падала в Гию Гелашвили, в его тьму, в его мир, в его объятия. И самое ужасное – мне начинало нравиться это падение.

Неделя после нашего разговора в его кабинете, после тех документов о разводе, которые так и остались неподписанными, изменила всё. Словно между нами рухнула стена, и мы наконец увидели друг друга – настоящих, без масок, без игр, без притворства.

Сегодня утром я проснулась от его прикосновений. Его пальцы скользили по моей спине, очерчивая позвонки, словно считая их. Словно стараясь запомнить каждый изгиб моего тела.

– Ты не спишь, – прошептал он, и в его голосе звучала улыбка.

– Сплю, – возразила я, не открывая глаз. – И вижу очень странный сон о мужчине, который не дает мне выспаться.

Его смех – низкий, глубокий, вибрирующий – отозвался внутри меня чем-то теплым. Я так редко слышала, как он смеется. Раньше это казалось невозможным – суровый, жестокий Гия Гелашвили, смеющийся в постели, как обычный человек.

Но ничего обычного в нем не было. Даже сейчас, в утренней неге, с взъерошенными волосами и тенью щетины на подбородке, он оставался опасным хищником. Просто временно прирученным.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал он, перекатывая меня на спину и нависая сверху. Его глаза – темные, глубокие, с золотистыми искрами на дне – смотрели на меня с таким голодом, что внутри всё сжималось от предвкушения.

– Еще один? – я приподняла бровь. – После вчерашнего?